Тепло, родившееся подо льдом

Слова Траина – *«Хочу прикоснуться... но не могу. Не получается»* – висели в ледяном воздухе коридора, долгие минуты после того, как его шаги затихли в черной пасти западного крыла. Джейн стояла неподвижно, как прикованная к лунному пятну на камне. Его отчаяние, его животный страх перед простым прикосновением, его признание в бессилии – все это обрушилось на нее лавиной, оставив не боль, а странное, жгучее *понимание*. Он не отверг ее. Он кричал о помощи из глубин собственной темницы.

Отступить? Вернуться в холодную постель, в привычное одиночество восточного крыла? *Нет.* Мысль казалась теперь предательством. Предательством той искры, что мелькнула в вальсе, предательством его мучительного признания, предательством собственной жажды пробиться сквозь его лед. Если стена была внутри него, то ключ мог быть только там же. И она, упрямая, дерзкая Джейн, не могла сдаться.

Она двинулась. Не к своей спальне. Вслед за ним. В темноту западного крыла.

Лейстер-Холл ночью был другим существом. Знакомые днем коридоры превращались в лабиринт теней. Лунный свет, пробиваясь сквозь высокие окна, выхватывал лишь островки реальности: мраморную плиту, завиток лепнины, зловещий блеск глаз портретного предка. Воздух был спертым, пахнущим пылью веков и чем-то еще – холодным камнем и старой болью. *Тюрьма.* Мысль пронеслась с новой силой. Но теперь она шла не как узница, а как... освободитель? Или самоубийца?

Шаги ее, босых по холодному камню, звучали предательски громко. Каждый скрип половицы, каждый шорох ее пеньюара заставлял сердце колотиться сильнее. *Где он?* Кабинет? Спальня? Огромная, пугающая библиотека? Или какое-то тайное место, куда он сбегал от мира и от себя? Она прислушивалась, затаив дыхание, ловя любой звук – стон, шаг, лязг сабли в ярости. Тишина. Глубокая, гнетущая, будто сам дом затаил дыхае.

Она прошла мимо его кабинета – дверь была приоткрыта, внутри – мрак и запах старой бумаги, кожи и табака. Пусто. Мимо парадной спальни в западном крыле – дверь закрыта наглухо. Она шла дальше, вглубь, туда, куда не ступала никогда. Коридор сузился, потолок понизился. Воздух стал еще холоднее. И тут она услышала.

Не крик. Не стон. А глухой, сдавленный звук. Как... как удар кулака о камень. Потом еще один. И еще. Ритмичный, яростный, полный невыносимой боли и бессилия.

Звук шел из-за тяжелой, неприметной двери в конце коридора. Дверь была чуть приоткрыта, из щели лился тусклый свет одиночной свечи и этот страшный, методичный стук.

Сердце Джейн упало, потом забилось так, что перехватило дыхание. Страх кричал: *Беги! Не лезь! Он опасен!* Но что-то сильнее – та самая отчаянная решимость, что привела ее сюда, – толкало вперед. Она подошла на цыпочках, заглянула в щель.

Комната была маленькой, почти кельей. Каменные стены без украшений. Узкое окно, затянутое паутиной. И посредине – Траин. Он стоял спиной к двери, в одной рубашке, подтяжки спущены. Его могучая спина напряжена, мышцы играли под тонкой тканью при каждом движении. А движение было одно: он бил сжатым кулаком в каменную стену. Методично. С остервенением. Словно пытался пробить не камень, а ту самую внутреннюю стену, о которой говорил. На его костяшках уже виднелись ссадины, проступала темная влага. Он не стонал. Он дышал тяжело, порывисто, как загнанный зверь. Каждый удар был криком его запертой души.

Джейн втолкнула дверь. Звук был громким в тишине. Он замер, кулак, занесенный для нового удара, завис в воздухе. Медленно, очень медленно, он обернулся.

В свете единственной свечи его лицо было искажено агонией. Слезы? Нет. Но глаза... Боже, глаза. Его разноцветные глаза были дикими, полными нечеловеческой муки, стыда и ярости, направленной внутрь себя. Он увидел ее, и в них мелькнул ужас, потом ярость, потом... беспомощность. Он попытался спрятать окровавленную руку за спину, как ребенок, пойманный на шалости.

– Уйди, – прошипел он, голос хриплый, сорванный. – Уйди отсюда! Ты не должна... Ты не должна этого видеть!

Но Джейн не ушла. Она переступила порог этой каменной склепоподобной комнаты. Дверь с тихим стуком закрылась за ней, отрезая их от остального мира. Она сделала шаг к нему. Потом еще один.

– Я должна, – сказала она тихо, но с железной убежденностью. Глаза ее горели в полумраке не слезами, а решимостью. – Потому что *ты* показал мне дверь. Потому что ты сказал «хочу, но не могу». Потому что эта стена... – она кивнула на кровавый след на камне, – она не только здесь. Она убивает тебя. И я не позволю.

Он смотрел на нее, словно не веря своим глазам. Его дыхание все еще было тяжелым, грудь высоко поднималась. Ярость в его глазах понемногу сменялась все той же леденящей растерянностью, что была в коридоре.

– Что ты можешь? – спросил он с горькой усмешкой, но в голосе уже не было прежней силы. Была лишь бесконечная усталость. – Сломать ее? Волшебным словом? Я пытался... годами. – Он показал на окровавленные костяшки. – Вот все, что получается. Боль. И еще стена.

– Может, ты ломал не ту стену? – Джейн подошла так близко, что чувствовала исходящее от него тепло и запах крови, пота и отчаяния. Она не боялась. Она видела за яростью того мальчишку, что боялся темноты, того юношу, потерявшего все, того солдата, заковавшего сердце в броню. – Может, стена не из камня? Может, она из страха? Из боли? Из того, что ты никогда не позволил себе выплакать? Из того, что никогда не рассказал никому?

Он сжался, будто от удара. Его глаза метнулись в сторону.

– Не надо... – прошептал он, и это был уже не приказ, а мольба. Мольба не копаться в ранах.

– Надо! – настаивала Джейн, ее голос дрожал, но не от страха, а от нахлынувшего сострадания и яростного желания помочь. Она протянула руку, не к его окровавленному кулаку, а к его лицу. Медленно, как тогда в коридоре, давая ему время отшатнуться. – Покажи мне. Покажи ту боль, что сидит здесь. – Ее пальцы почти коснулись его виска, где пульсировала жилка. – И здесь. – Легкое движение к сжатым челюстям. – И здесь. – Она едва не прикоснулась к его груди, над сердцем. – Не молчи. Не бей камни. Бей *меня* словами. Кричи. Плачь. Дай этому выход! Я выдержу. Я не сломаюсь. Я обещаю.

Ее слова, ее почти прикосновение, ее бесстрашное, влажное от слез сочувствия лицо – все это обрушилось на него. Каменная маска треснула окончательно. Он содрогнулся всем телом. Из его горла вырвался нечеловеческий звук – не рык, не стон, а нечто среднее, полное невыносимой агонии. Он зажмурился, его могучие плечи сгорбились.

– Агата... – имя вырвалось хрипом, словно ржавый гвоздь из доски. – И... Эдди. Маленький... Он... Он так кашлял... Этот проклятый кашель... Я вез их к лучшим врачам... Отдал бы все... *Все!* Но они... Они таяли на глазах. Как свечи. И я... Я ничего не мог сделать! Ни-че-го! – Он бил кулаком себе в грудь, не замечая боли. – Я был солдатом! Я защищал королеву! А свою семью... свою семью не смог защитить! Их забрали. Просто... забрали. И оставили эту... пустоту. И холод. И этот чертов камень здесь! – Он снова ударил кулаком в грудь, теперь уже со слезами, наконец хлынувшими из его страшных, разноцветных глаз. Они текли по его скулам, смешиваясь с потом, оставляя мокрые дорожки на щеках, покрытых вечерней щетиной. – И я заперся. Заперся здесь, в этих камнях, с их призраками. Потому что снаружи... снаружи больно. Страшно. Любой луч света... он обжигает! Любое прикосновение... оно напоминает, как *они* прикасались... И как их больше нет. И я... я боюсь снова... позволить. Позволить свету. Позволить... тебе. Потому что если потеряю... – Его голос сорвался в рыдание. Настоящее, горловое, мужское рыдание, от которого содрогается все тело. Он больше не стоял. Он осел на колени посреди каменной кельи, его могучая фигура сжалась в комок боли, его окровавленная рука бессильно упала на пол. – Если потеряю... я не переживу. Не переживу снова, Джейн...

Он назвал ее по имени. Просто Джейн. Впервые.

Она не сдержала слова. Она сломалась. Слезы хлынули из ее глаз водопадом, горячие, соленые, смешиваясь с его слезами на холодном камне пола, куда она опустилась перед ним. Она не думала, не анализировала. Она действовала по зову сердца. Она обняла его. Обхватила его трясущиеся плечи, прижалась к его мокрой от слез и пота щеке, впустила запах его боли и отчаяния.

– Не потеряешь, – шептала она сквозь рыдания, гладя его жесткие волосы, чувствуя, как он весь дрожит под ее руками, как ребенок. – Не потеряешь. Потому что я не уйду. Потому что я сильная. Сильнее твоих стен. Сильнее твоего страха. Я останусь. Буду рядом. Даже когда будет больно. Даже когда будет страшно. Позволь мне... Позволь мне быть здесь. Не гони. Просто... позволь.

Он не ответил словами. Его тело, сначала напряженное, как тетива, под ее объятиями вдруг обмякло. Он не обнял ее в ответ. Но он уткнулся лицом в ее плечо, его рыдания стали глуше, отчаяннее, но и... чище. Без ярости. Только бесконечная боль, наконец нашедшая выход. Его окровавленная рука бессильно легла ей на спину, не обнимая, а просто ища опоры, точки контакта с реальностью, которая не была камнем или призраком.

Они сидели так на холодном полу каменной комнаты, в тусклом свете догорающей свечи – сломленный великан и девушка, ставшая его якорем. Слезы лились рекой, смывая года накопленного льда, ярости и отчаяния. Он плакал о потерянной семье. Она плакала о его боли, о его одиночестве, о той невероятной силе, что потребовалась ему, чтобы просто... выжить в своей тюрьме.

Свеча догорела, погрузив комнату в почти полную тьму. Остался лишь слабый лунный свет из окна. Его рыдания стихли, сменившись глубокими, прерывистыми вздохами. Он все еще дрожал, но уже не так сильно. Его вес почти полностью лег на нее, его дыхание горячим и влажным касалось ее шеи.

– Холодно, – прошептал он хрипло, его голос был чужим, изможденным.

Не «уйди». Не «оставь меня». «Холодно». Это было признанием. Признанием ее присутствия. Признанием ее права быть рядом в этот миг его абсолютной слабости.

– Пойдем, – тихо сказала Джейн, сама продрогшая до костей, но чувствующая лишь его холод. Она осторожно помогла ему подняться. Он шел покорно, как сомнамбула, опираясь на нее. Она повела его не в его парадную спальню, а в ту самую временную комнату в гостевом крыле, где они недавно играли супругов. Там еще горел камин – миссис Ноттинг, предусмотрительная, поддерживала огонь на случай ночных нужд гостей.

Она усадила его в большое кресло у огня. Пламя играло на его изможденном лице, подчеркивая следы слез, тени под глазами. Он смотрел на огонь, не видя его. Она намочила платок в кувшине с водой, осторожно, без лишних слов, промыла его окровавленные костяшки. Он не сопротивлялся, лишь вздрагивал от прикосновений. Потом накрыла его пледом, достав с кровати.

Он сидел молча, уставясь в пламя, его тело постепенно переставало дрожать. Джейн опустилась на ковер у его ног, прислонившись спиной к креслу, чувствуя его тепло через ткань. Она не спрашивала. Не говорила. Просто была рядом. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев и его ровным дыханием.

Прошло много времени. Лунный свет за окном сменился предрассветной серостью. Он наконец заговорил. Тихо, без эмоций, глядя в огонь.

– Эдди... Ему было четыре года. Любил лошадей. И слушать, как Агата играет ту... колыбельную. Она сама ее сочинила. – Он замолчал, проглотив комок в горле. – Туберкулез... Он шел от матери к сыну. Как приговор. Я... я вывез их в Швейцарию. На горный воздух. Думал... – Он сжал кулаки, но уже без ярости, лишь с бесконечной горечью. – Не помогло. Они угасли там, на чужбине. Вместе. Я... я не смог быть с ними в последние дни. Армейский приказ. Когда вернулся... было уже поздно.

Слеза скатилась по его щеке и упала на шерсть пледа. Одиночная. Последняя капля из переполненного сосуда.

Джейн молча подняла руку и положила свою ладонь поверх его сжатого кулака. На этот раз он не отдернул. Его пальцы под ее ладонью медленно, очень медленно разжались. И повернулись, чтобы слабо, неуверенно сомкнуться вокруг ее пальцев. Холодные. Дрожащие. Но *держащие*.

Он не смотрел на нее. Он смотрел в огонь. Но его рука в ее руке была не просто прикосновением. Это был мост. Хрупкий, дрожащий, но *мост*. Перекинутый через пропасть его одиночества в первый раз за долгие, долгие годы.

Рассвет за окном разлился бледно-розовым светом. Бал, скандал, слезы – все осталось в прошлой ночи. Наступало новое утро. И в нем, впервые, была не просто надежда. Было начало. Начало долгого, трудного пути из тюрьмы одиночества навстречу друг другу. Они сидели молча, рука в руке, слушая, как в доме пробуждается жизнь, зная, что их собственная жизнь только что изменилась навсегда.
**Конец Главы Девятой**