Тепло, родившееся подо льдом

Рассвет разлился по парку нежно-розовым и золотистым светом, заливая комнату в гостевом крыле, где камин уже догорал, оставляя лишь горстку тлеющих углей. Джейн проснулась от легкой судороги в шее и ощущения тепла на руке. Она лежала на ковре у кресла, ее голова скользнула с его колена, где она уснула в предрассветные часы. Его рука – та самая, что впервые не оттолкнула, а сомкнулась вокруг ее пальцев – все еще лежала поверх ее ладони. Его дыхание было ровным, глубоким, его лицо, обращенное к потухшему камину, казалось удивительно молодым в рассветных лучах без привычной маски напряжения. Следы слез высохли, оставив лишь легкие солевые дорожки на щеках, покрытых темной щетиной. Он спал. Крепко. Как будто впервые за долгие годы.

Джейн не шевелилась, боясь нарушить этот хрупкий мир. Ее сердце переполняла странная смесь – изнеможение после ночи слез и исповеди, глубокая жалость, и... трепетная надежда. Она видела самого сокровенного, самого искалеченного Траина. Видела его душу, истерзанную горем и страхом. И вместо того, чтобы испугаться или отвернуться, она обняла его. И он... он позволил. Он держал ее руку. Он уснул рядом. Это был невероятный шаг. Мощнее любого слова.

Осторожно, чтобы не разбудить его, она освободила свою руку. Его пальцы на мгновение сжались в воздухе, будто ища ее, потом расслабились. Она встала, ее тело ныло от неудобной позы и холода каменного пола. Накинув плед на его плечи, который сполз, она тихо подошла к окну. Парк просыпался, птицы заливались первыми трелями. Мир за окном казался невероятно чистым и новым после ночи тьмы и боли.

*Что теперь?* Мысль пронеслась тревожно. Прорыв случился. Но стены не рухнули в одночасье. Он проснется. И кто знает, как отреагирует на свою слабость? На ее вторжение в самое святое – его склеп боли? Не захлопнется ли он снова, еще глубже, из стыда?

Дверь в комнату тихо приоткрылась. В проеме, с подносом в руках, застыла миссис Ноттинг. Ее глаза, обычно спокойные и усталые, округлились от изумления при виде картины: сер Траин, спящий в кресле, покрытый пледом, с окровавленными костяшками на руке, и леди Лейстер, стоящая у окна в помятом ночном пеньюаре.

– Миледи... – прошептала экономка, явно не зная, как реагировать.

Джейн быстро подошла к ней, пальцем к губам, и вышла в коридор, прикрыв за собой дверь.

– Он... он уснул только под утро, миссис Ноттинг, – тихо объяснила Джейн, чувствуя, как краска заливает щеки, но стараясь говорить уверенно. – Была... тяжелая ночь. Не тревожьте его. И, пожалуйста... – она понизила голос, – никому. Ни слова о том, что вы видели.

Миссис Ноттинг посмотрела на нее долгим, изучающим взглядом. В ее глазах не было осуждения. Было понимание и... что-то похожее на облегчение?

– Конечно, миледи, – кивнула она. – Я принесла завтрак. Оставлю его в соседней гостиной. И... – она немного помедлила, – я пришлю Элси с теплой водой и бинтами. Для руки. И для вас, миледи. Вы выглядите... утомленной.

– Благодарю вас, миссис Ноттинг, – Джейн искренне улыбнулась. Эта женщина, молчаливый свидетель их ледяного сосуществования, казалось, поняла больше, чем показывала.

Вернувшись в комнату, Джейн увидела, что Траин проснулся. Он сидел в кресле, неподвижный, уставившись на свои окровавленные костяшки. Плед все еще лежал на его плечах. Он не смотрел на нее. Его поза излучала смущение и глубокую усталость.

– Миссис Ноттинг принесла завтрак, – тихо сказала Джейн, подходя. – И бинты. Дай я...

– Я сам, – он отрезал резко, но без прежней ледяной силы. Скорее машинально. Он попытался встать, но тело, видимо, затекло. Он замер, лицо исказила гримаса боли – не от руки, а от скованности мышц.

Джейн не стала спорить. Она подошла к кувшину с водой, который Элси уже успела принести и поставить на стол, намочила чистый платок.

– Тогда хотя бы позволь обработать рану, – сказала она спокойно, но твердо. – Чтобы не загноилось. Это не слабость, капитан. Это здравый смысл.

Он не ответил, но и не отдернул руку, когда она осторожно взяла ее. Его пальцы снова сжались, но не в кулак. Он смотрел, как она промывает ссадины, как аккуратно промакивает кровь. Ее прикосновения были легкими, профессиональными. Без сюсюканья, но и без страха.

– Ты... ты не должна была видеть... этого, – пробормотал он наконец, глядя куда-то мимо нее, в угол комнаты. Голос его был глухим, полным стыда.

– Но я видела, – ответила Джейн, не поднимая головы, концентрируясь на наложении чистой повязки. – И я не сожалею. Ни секунды. Кто-то должен был увидеть. Кто-то должен был... знать. Что это не просто стена. Что за ней – живой человек. Который любил. Который потерял. Который боится. – Она завязала концы бинта аккуратным узлом. – Готово. Будет болеть, но заживет.

Он медленно поднял забинтованную руку, разглядывая ее, словно впервые видя. Потом его взгляд медленно поднялся на нее. В его разноцветных глазах не было ни льда, ни ярости, ни страха. Была лишь глубокая, изматывающая усталость и... что-то невероятно хрупкое. Немой вопрос? Благодарность? Растерянность?

– Спасибо, – прошептал он. Слово было тихим, но искренним. Не "благодарю", как раньше. А простое, человеческое "спасибо". За повязку. За ночь. За то, что не убежала.

– Пожалуйста, – ответила Джейн. Она хотела сказать больше. Хотела спросить, как он себя чувствует. Хотела сказать, что все будет хорошо. Но знала – сейчас важнее тишина. Важнее не напугать его потоком слов. – Завтрак в соседней комнате. Приходи, когда будешь готов.

Она вышла, оставив его одного с его мыслями и забинтованной рукой – физическим напоминанием о сломе и... начале чего-то нового.

Они встретились за завтраком в маленькой гостиной. Молча. Он избегал ее взгляда, сосредоточенно ковыряя вилкой еду. Она не давила. Просто ела, украдкой наблюдая за ним. Он выглядел изможденным, но спокойнее. Какая-то скованность ушла. Он больше не был статуей.

– Письмо, – сказал он вдруг, не глядя на нее, отодвигая тарелку. – От твоей сестры. Дафни. Пришло утром. Миссис Ноттинг передала.

Он достал из кармана сюртука (видимо, накинутого поверх все той же мятом рубашки) конверт с веселым, размашистым почерком. Положил его на стол рядом с ее чашкой.

Джейн взяла конверт. Простой жест. Но значимый. Раньше почту для нее просто отдавали слуги. Он *принес* ее. Сам.

– Спасибо, – сказала она, чувствуя теплую волну благодарности.

Он кивнул, встал. Постоял несколько секунд, словно что-то обдумывая. Потом повернулся к ней. Его взгляд, наконец, встретился с ее. В его глазах все еще была глубина ночной бури, но теперь сквозила решимость. Хрупкая, как первый ледок на пруду, но решимость.

– Сегодня... – он начал, запнулся, поправил манжет сюртука возле повязки. – Сегодня я буду в библиотеке. Разбираю отчеты по северным фермам. Если... если тебе интересны цифры или просто... тишина. Ты знаешь, где найти.

Он не пригласил ее. Не сказал "приходи". Он просто... оставил дверь приоткрытой. Дал знать, где будет. И что ее присутствие... возможно. Не обязательно. Но возможно.

Джейн сдержала порыв улыбнуться во весь рот. Она лишь слегка кивнула, стараясь сохранить спокойствие.

– Хорошо. Я... я подумаю. Мне нужно ответить Дафни.

Он еще раз кивнул, резко, по-военному, и вышел. Его шаги в коридоре звучали увереннее, чем ночью.

Джейн разорвала конверт. Письмо Дафни было полным восторженных, но тревожных вопросов о бале, о "том ужасном армейском фате", о ее самочувствии. Джейн взяла перо, но вместо ответа сестре, ее рука сама вывела на чистом листе:

*«Дорогой дневник...*

*Сегодня утром я увидела рассвет. Не просто свет за окном. А рассвет в его глазах. Он еще боится. Он еще в ранах. Но он... приоткрыл дверь. И сказал "спасибо". И принес письмо. И сказал, где будет. Это мало? Для мира – да. Для нас – это целая вселенная. Первая ниточка доверия, протянутая через пропасть. Хрупкая. Дрожащая. Но настоящая. Я не знаю, что будет завтра. Знаю только, что сегодня я пойду в библиотеку. Просто посидеть. В тишине. Рядом. И этого пока достаточно. Больше, чем достаточно. Это – начало.»*

Она отложила перо, глядя на свои слова. Начало. Путь из тюрьмы одиночества был долгим. Но первый, самый трудный шаг – шаг навстречу друг другу сквозь тьму – они сделали. Вместе. Теперь предстояло идти. Шаг за шагом. День за днем. Рука об руку, даже если эта рука иногда будет дрожать и пытаться выскользнуть. Она верила. Теперь она знала – за льдом бьется живое, израненное, но способное любить сердце. И она нашла в себе силы ждать, пока оно научится снова доверять. Научится снова любить. Начать с нее.
**Конец Главы Десятой**