Тепло, родившееся подо льдом

Последние кареты скрипом колес по гравию растворились в ночи. Последние свечи в бальном зале были погашены, оставив после себя лишь призрачный запах воска, духов и увядающих цветов. Лейстер-Холл, только что кипевший жизнью и музыкой, погрузился в гулкую, утомленную тишину, казавшуюся теперь еще более звенящей после грохота скандала.

Джейн стояла у окна своей *настоящей* спальни в восточном крыле. Гости разъехались. Семья Кеннет – к великому облегчению – отбыла в Лондон на рассвете следующего дня (леди Маргарет, кажется, получила все нужные ей "подтверждения" и была готова щедро делиться ими в столице). Необходимость в спектакле отпала. Она вернулась в свою привычную клетку – просторную, роскошную, но бесконечно одинокую. Тело ныло от усталости, но сон бежал от нее, как преступник от света. За закрытыми веками стояли не блики свечей и не звуки вальса, а его глаза. Сначала – во время танца, такие глубокие, теплеющие, полные немого вопроса. Потом – на балу, после появления Эдмунда: ледяные, яростные, полные слепой, разрушительной ревности. И наконец – растерянные, полные стыда и какой-то животной усталости, когда он сбежал от нее, от всех, от самого себя.

Она чувствовала себя опустошенной. Обманутой. Только что ей приоткрыли дверь в мир чувств, скрытых за его броней, и тут же захлопнули ее перед носом, показав лишь страшную, искаженную гримасу гнева. Слезы, пролитые тогда, перед гостями, высохли, оставив после себя лишь стыд и горечь. Новые не текли – их словно выморозило изнутри.

Она погасила последнюю свечу, погрузив комнату в полумрак, прорезаемый лишь полосой лунного света от окна. Привалилась лбом к холодному стеклу, глядя на черные силуэты парка. Тишина давила. Была ли она одна в этом огромном, спящем доме? Слуги спали на нижних этажах. Миссис Ноттинг – в своих комнатах рядом с кухней. Траин... Где был Траин? В своем кабинете? В западном крыле? Проклиная ее? Себя? Весь мир?

И тогда она услышала.

Негромкий, но отчетливый *скрип*. Прямо за ее дверью. В пустом коридоре восточного крыла.

Джейн замерла, сердце екнуло и забилось глухо, как барабан в ночи. Кто? Слуга? Но зачем здесь, ночью? Экономка? Маловероятно. Гостей нет. Значит... Значит только один человек. Тот, кто не должен был сюда приходить. Тот, кто провел последние дни, избегая даже ее взгляда.

Скрип повторился. Медленный, осторожный. Как будто кто-то стоит в нерешительности прямо за дубовой дверью. Дышит. Ждет? Или собирается уйти?

Разум кричал: не открывай! Оставь его в его ледяной крепости! Но что-то сильнее разума – израненная надежда, отчаянное желание понять, безумная смелость, рожденная усталостью и болью – заставило ее ноги двигаться. Она тихо, как тень, скользнула к двери, прислушалась. Тишина. Но она *знала* – он там.

Медленно, беззвучно, она повернула ручку и открыла дверь.

Коридор, залитый серебристым лунным светом из высоких окон, был пуст. Почти. В дальнем его конце, у поворота к лестнице, стояла высокая, темная фигура. Он стоял спиной к ней, застывший, как один из мраморных изваяний в нишах. Его плечи под темным, накинутым на рубашку сюртуком были неестественно напряжены. Он не обернулся, но Джейн поняла – он слышал, как открылась дверь. Он знал, что она здесь.

Они стояли так несколько вечностей – она в дверном проеме, он в конце коридора, разделенные десятком шагов и пропастью невысказанного. Воздух гудел от напряжения. Она видела, как лунный свет серебрил прядь его черных волн, упавшую на висок. Видела сжатые кулаки у бедер.

– Чего вы хотите? – его голос прозвучал в тишине хрипло, глухо, не оборачиваясь. – Услышать новые обвинения? Насладиться моим... унижением?

Его слова были броней. Но в них слышалась дрожь. Дрожь не гнева, а чего-то иного. Уязвимости? Страха?

Джейн сделала шаг вперед. Потом еще один. Бархат ее ночного пеньюара шуршал по каменным плитам. Она шла к нему медленно, как по тонкому льду, чувствуя, как комок подступает к горлу, а глаза предательски наполняются влагой. Она остановилась в нескольких шагах, не смея приблизиться дальше. Лунный свет падал между ними, как серебряная река.

– Я хочу понять, – прошептала она, и голос ее предательски дрогнул. Слезы, которых не было до этого, выступили на глаза, застилая лунный свет. – Понять тебя, Траин. Не сер Траина. Не капитана. Не хозяина Лейстер-Холла. Тебя. Человека, который... который танцевал со мной так, будто мы одни во всем мире. И человека, который... который смотрел на меня потом, как на предательницу. За что?

Он резко обернулся. Лунный свет упал на его лицо. Джейн ахнула про себя. Он был бледен, как смерть. Глаза – огромные, темные впадины в тенях, его разноцветные радужки почти неразличимы в полумраке, но она видела в них бурю. Боль. Стыд. И тот самый животный страх, который он так тщательно прятал.

– За что? – он повторил ее слова с горькой усмешкой, но в его голосе не было силы. Была лишь усталость до мозга костей. – За то, что он смотрел на тебя. За то, что ты улыбалась ему. За то, что у вас есть общее прошлое, где не было... меня. Где не было этого. – Он махнул рукой вокруг, словно указывая на весь дом, на их брак, на ледяную пустыню между ними. – За то, что я увидел... что могу потерять. То, чего у меня никогда по-настоящему не было. Или... – он запнулся, голос сорвался на шепот, – или только начал осмеливаться хотеть.

Его слова, такие неожиданно откровенные, такие хрупкие, обожгли Джейн сильнее любых обвинений. Слезы потекли по ее щекам свободно, тихо, оставляя влажные дорожки в лунном свете.

– Потерять? – она прошептала, делая еще один шаг к нему, сокращая дистанцию. Серебряная река лунного света была теперь узкой полосой между ними. – Но ты даже не попытался... *взять*. Не попытался узнать. Ты сразу решил, что я виновата. Что я... легкомысленна. Как тогда, на балу, когда я предложила новые музыканты. Ты видишь во мне только то, что удобно видеть – угрозу твоему порядку, твоему контролю. Твоему... одиночеству.

Он смотрел на ее слезы, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на муку. Его рука непроизвольно дернулась, как будто он хотел поднять ее, стереть эти слезы, но замерла в воздухе, сжатая в кулак.

– Я не умею... – он начал, голос его был прерывистым, чужим. – Я не умеет по-другому. Все, что я знаю – это стены. Контроль. Одиночество. Это... безопасно. А ты... – его взгляд скользнул по ее лицу, мокрому от слез, по ее фигуре, хрупкой в ночном пеньюаре, – ты как шторм. Как пожар. Ты врываешься, и стены рушатся, и контроль теряется... и я вижу только хаос. И боль. Старую боль. И я... я не знаю, что с этим делать. Я боюсь.

Он сказал это. Просто и страшно. *"Я боюсь"*. Капитан Траин Лейстер, герой сражений, хозяин поместья, ледяная глыба – боится. Ее. Чувств, которые она пробуждает. Себя самого в этих чувствах.

Джейн закрыла расстояние между ними. Теперь они стояли лицом к лицу, разделенные лишь лунным лучом и невидимой, но ощутимой стеной его страха. Она подняла руку, медленно, давая ему время отстраниться, и легонько коснулась тыльной стороной пальцев его сжатого кулака. Он вздрогнул всем телом, как от удара током, но не отдернул руку.

– Прими меня, Траин, – прошептала она, глядя прямо в его темные, полные муки глаза. Ее голос звучал как молитва, прерываемый слезами. – Не как леди Лейстер. Не как обязанность. Как... как человека. Со всеми моими глупостями, дерзостью, прошлым... и желанием понять тебя. Откройся мне... Хоть чуть-чуть. Отбрось эти предрассудки о контроле и порядке. Забудь об этом злосчастном договоре... Хотя бы на миг. Ради себя... Ради нас... Прошу.

Она увидела, как в его глазах борются страх и что-то еще. Тягу. Жажду. Жажду тепла, света, связи. Его рука под ее пальцами медленно, с невероятным усилием, разжалась. Его ладонь, шершавая и сильная, дрожала. Он поднял ее, медленно, мучительно медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление. Она замерла, затаив дыхание, глядя, как его пальцы приближаются к ее щеке, мокрой от слез.

Они почти коснулись ее кожи. Она уже чувствовала исходящее от них тепло. В его глазах вспыхнула искра той самой нежности, что была во время вальса, смешанная с невероятной, душераздирающей надеждой.

Но... коснуться не смогли.

Рука Траина замерла в сантиметре от ее щеки. Дрожь стала сильнее. Искра в его глазах погасла, затопленная новой волной леденящего страха. Он резко отдернул руку, как обжегшись, и отшатнулся, спотыкаясь на ровном месте. Его лицо исказила гримаса почти физической боли.

– Нет... – прошептал он, и в этом слове было отчаяние. – Не могу... Не могу, Джейн. Видишь? Даже сейчас... Даже когда я... хочу. Хочу прикоснуться. Хочу... поверить. Но не получается. Стена... Она... Она внутри. И я не знаю, как ее сломать. Не знаю, *смею* ли.

Он посмотрел на нее последний раз – взглядом, полным такой мучительной тоски и стыда, что у Джейн перехватило дыхание. Потом резко развернулся и почти побежал по коридору, его шаги гулко отдавались в ночной тишине, пока не затихли где-то в темноте западного крыла.

Джейн осталась стоять одна в лунном коридоре. На щеке, куда он так и не прикоснулся, все еще чувствовалось обещание его тепла. А в руке – призрак его дрожащей ладони. Его слова звенели в ушах: *"Хочу прикоснуться... но не могу. Не получается"*.

Он признался. Признался в своем бессилии. В своей тюрьме. В своем страхе перед тем светом, который она несла. Это было не отвержение. Это было криком о помощи из-за непробиваемых стен. И это было в тысячу раз больнее, чем его гнев.

Она медленно вернулась в свою холодную, пустую спальню. Сон не приходил. Но теперь не только от усталости и боли. От осознания страшной истины: самый прочный замок на его сердце находился не снаружи. Он был внутри. И ключ был потерян много лет назад. Найти его казалось задачей не просто сложной, а почти невозможной. Но отступать было уже поздно. Она перешла Рубикон. Увидела его боль. Услышала его мольбу о помощи, заглушённую страхом. И это знание, как раскаленный металл, навсегда отпечаталось на ее душе.

Бал закончился. Настоящая битва только начиналась.
**Конец Главы Восьмой**