Тепло, родившееся подо льдом

Лунный свет в оранжерее давно сменился серым рассветом, пробивавшимся сквозь заиндевевшие стекла, но ощущение той странной, напряженной тишины, витавшей между ней и Траином, не покидало Джейн. Его слова – «Вы работали усердно» – звучали в ушах, как далекий колокол, одновременно притягательный и тревожный. Это была не похвала, а констатация факта. Но для мира, где царило лишь ледяное молчание или резкие указания, и это было событием.

После почти бессонной ночи, перебирая в памяти каждый его жест, каждую интонацию (особенно ту, усталую, в оранжерее), Джейн тщательно подготовилась к визиту в его кабинет. Она надела свое самое строгое платье – глубокого изумрудного бархата, с высоким воротником и минимумом отделки. Волосы убрала в тугой, безупречный узел. Списки гостей и сметы переписала начисто, каллиграфическим почерком, избегая помарок. Она должна была явиться безупречной, не давая ему ни малейшего повода для критики.

Кабинет сер Траина Лейстера располагался в самом сердце западного крыла – территории, куда Джейн до сих пор не ступала. Коридор здесь был шире, темнее, увешанный портретами предков с еще более суровыми лицами. Воздух пахло старым деревом, воском и... табаком? Дверь в кабинет была массивной, дубовой. Джейн собралась с духом и постучала.

– Войдите. – Голос из-за двери был привычно холодным и деловым.

Она открыла дверь и замерла на пороге. Кабинет соответствовал хозяину: огромный, мрачноватый, но потрясающе организованный. Высокие окна в готическом стиле, тяжелые темно-бордовые портьеры. Стены сплошь заняты книжными шкафами до потолка, набитыми фолиантами в кожаных переплетах. Массивный дубовый стол, заваленный бумагами, картами и несколькими пресс-папье в виде пушечных ядер. Глобусы, подзорная труба на подставке у окна. Камин пылал, но тепло едва рассеивало атмосферу строгой, почти военной дисциплины. И повсюду – следы его прошлой жизни: сабля в ножнах на стене, пистолеты в стеклянном шкафчике, модель фрегата на каминной полке. И запах – смесь кожи, табака, старой бумаги и чего-то неуловимого, мужского и властного.

Сам Траин сидел за столом, склонившись над какой-то картой. Он был в темно-сером сюртуке, его черные волосы, слегка растрепанные, падали на высокий лоб. Увидев ее, он отложил перо.

– Леди Лейстер. Пунктуальность – достоинство. – Он кивнул на стул напротив стола. – Прошу.

Джейн прошла через кабинет, ощущая его взгляд на себе – тот самый, разноцветный, испытующий. Она села, стараясь держать спину прямо, и положила перед ним аккуратные папки.

– Вот списки приглашенных и предварительные сметы, сэр. Мы с миссис Ноттинг старались учесть все традиции и ваши указания о сдержанности.

Он молча взял верхнюю папку – списки гостей. Его длинные пальцы с твердыми подушечками (пальцы воина, привыкшего к оружию, подумала Джейн) быстро листали страницы. Лицо оставалось непроницаемым. Он дошел до фамилии «Вентворты» и остановился. Брови чуть сдвинулись.

– Семья Вентвортов, – произнес он, и в его голосе не было ни тепла, ни неприязни, лишь констатация. – Сэр Генри, леди Изабелла, мисс Кларисса, мисс Эмили... Мистер Эдмунд Вентворт. Он упомянут как «возможно, служащий в полку». Выяснили его текущее местонахождение?

Джейн почувствовала легкое замешательство. Она предполагала вопросы о количестве гостей или расходах, но не о конкретном молодом человеке.

– Нет, сэр, – ответила она честно. – В записях миссис Ноттинг было лишь упоминание о его службе. Я посчитала, что приглашение следует направить в поместье Хартфилд, и семья уже решит, кто сможет присутствовать.

Траин взглянул на нее. Его гетерохромические глаза казались особенно пронзительными в свете камина.

– Мистер Эдмунд Вентворт служит в 33-м пехотном, под командованием полковника Хейстингса. Полк в настоящее время расквартирован в Эдинбурге. Шансы, что он получит отпуск к концу мая, невелики. – Он отложил список. – Уберите его имя. Пригласите только сэра Генри, леди Изабеллу и дочерей. Укажите, что мы сожалеем об отсутствии мистера Эдмунда, но понимаем требования службы.

Его осведомленность была поразительной. Как будто он следил за судьбой каждого человека из своего прошлого. Или только за судьбой Эдмунда Вентворта? Джейн мысленно отметила это.

– Хорошо, сэр, – она сделала пометку в своей копии. – Исправлю.

Он взял сметы. Его взгляд скользил по столбцам цифр с быстротой и точностью бухгалтера. Он сравнивал цены с прошлыми годами, помеченными на полях его собственной рукой. Джейн сидела, стараясь не дышать слишком громко, наблюдая, как его сильный профиль склоняется над бумагами. Шрам на виске казался особенно заметным в этом свете. Она вдруг с неожиданной остротой представила, как он получил его... В сражении? В стычке? Было ли это больно? Испытывал ли он страх?

– Цены на лосося выросли на пятнадцать процентов по сравнению с 1804 годом, – произнес он вдруг, не поднимая головы. – Это оправдано? Или поставщик пытается воспользоваться ситуацией?

Джейн была готова к такому вопросу. Она вспомнила объяснения миссис Ноттинг.

– По словам миссис Ноттинг, сэр, это связано с нерестом в прошлом году и возросшими трудозатратами рыбаков. Она проверила у других поставщиков – везде аналогичный рост. Мы можем сократить количество, но...

– Но это будет выглядеть скупо, – закончил он за нее, наконец подняв глаза. В них мелькнуло что-то – не одобрение, но... признание ее логики? – Оставьте как есть. Но отметьте для себя этого поставщика. На будущее. – Он поставил свою размашистую подпись внизу сметы. – Списки гостей после исправления тоже утверждаю. Миссис Ноттинг может начинать рассылку приглашений и закупки. Вы проделали... адекватную работу.

*Адекватную.* Не «усердную», как прошлой ночью, а просто «адекватную». Джейн почувствовала разочарование, но тут же прогнала его. Что она ожидала? Бурных аплодисментов?

– Благодарю вас, сэр, – сказала она, собирая утвержденные бумаги. Ей следовало уйти. Но что-то удерживало ее на месте. Любопытство? Желание разгадать загадку? Или просто нежелание возвращаться в свое пустое крыло? – Миссис Ноттинг упоминала, что бал 1804 года был последним перед... перерывом. Он запомнился как особенно удачный?

Вопрос повис в воздухе. Траин замер. Его рука, только что подписывавшая бумаги, сжалась в кулак. Взгляд, секунду назад деловитый, устремился куда-то в пространство за ее спиной, став остекленевшим и бесконечно далеким. Казалось, весь кабинет наполнился внезапным, гнетущим холодом. Джейн сразу поняла свою ошибку. 1804 год. Год, когда здесь еще жила Агата. И их сын...

– Он был... обычным балом, леди Лейстер, – ответил он наконец, голос его звучал глухо, как из-под земли. Он резко встал, отвернувшись к окну, скрестив руки за спиной. Его поза излучала такую мощную волну «оставь меня в покое», что Джейн почувствовала себя незваной гостьей в самом буквальном смысле.

– Прошу прощения, сэр, – поспешно сказала она, вставая. – Я не хотела...

– Ничего, – он прервал ее, не оборачиваясь. – Ваше любопытство... естественно. Но прошлое не является предметом обсуждения. Добрый день.

Отклонение было очевидным и окончательным. Джейн, сжимая папки, почти выбежала из кабинета, чувствуя себя одновременно виноватой и уязвленной. Она задела прошлое, и оно больно ужалило его. Но почему он не мог просто сказать? Почему эта стена должна была быть такой неприступной?

Последующие дни превратились в череду мелких дел и вынужденных, мимолетных пересечений. Джейн погрузилась в координацию с миссис Ноттинг: утверждение окончательных меню, обсуждение расстановки столов в бальном зале, проверка запасов столового белья. Каждый шаг она сверяла с утвержденными сметами и списками, боясь отступить на йоту от «адекватного».

Они сталкивались в коридорах чаще. Иногда он просто кивал, проходя мимо, погруженный в свои мысли. Иногда – останавливался на секунду.

– Прогулки по парку в такую погоду чреваты простудами, леди Лейстер, – бросил он как-то утром, увидев ее в холле в теплой пелерине и ботинках для гуляния. Это не было заботой. Это была констатация факта, почти упрек за легкомыслие.

– Я ценю свежий воздух, сэр, – ответила она, стараясь звучать вежливо, но твердо. – И одеваюсь соответственно.

Он лишь хмыкнул – короткий, невыразительный звук – и прошел дальше.

Другой раз она застала его в главном холле, разговаривающим с кучером о чем-то связанном с упряжью. Увидев ее, он лишь слегка наклонил голову, но не прервал разговор. Она прошла мимо, ловя обрывки его низкого голоса, отдающего приказы. Он был уверен в себе, как полководец на поле боя. И так же недосягаем.

Однажды после обеда, когда мелкий, колючий дождь застучал по окнам, Джейн направлялась в библиотеку за новой книгой. Проходя мимо полуоткрытой двери в малую гостиную, она услышала голоса. Миссис Ноттинг и... Траин? Она невольно замедлила шаг.

– ...прибыла из Лондона, сэр, – доносился спокойный голос экономки. – Посылка. Для вас. От... старого знакомого.

Последовала пауза. Джейн представила, как Траин берет посылку.

– От кого? – Его голос звучал резче обычного.

– От мистера Элдриджа, сэр. – Еще одна пауза, более тяжелая. – Он пишет, что разбирал архив покойного графа и нашел... некоторые вещи, принадлежавшие вашему отцу. Счел нужным переслать.

Тишина. Джейн замерла у двери, затаив дыхание. Мистер Элдридж? Тот самый древний граф, которого ей чуть не сосватали? Вещи отца Траина?

– Оставьте, – раздался наконец голос Траина. Он звучал... сдавленно. Как будто каждое слово давалось с трудом. – На столе. Я... позже.

– Слушаюсь, сэр, – ответила миссис Ноттинг, и в ее голосе прозвучала нотка сочувствия.

Шаги экономки направились к двери. Джейн поспешно отошла в тень колонны, прижавшись к холодному камню. Миссис Ноттинг вышла, не заметив ее, и скрылась в коридоре. Джейн заглянула в щель приоткрытой двери. Траин стоял у камина, спиной к комнате. В его позе читалось невероятное напряжение. Одна рука сжимала мантиль камина так, что костяшки побелели. Он смотрел на небольшую, запыленную картонную коробку, лежащую на столе. Как на гремучую змею.

Он не двигался долгие минуты. Потом резко повернулся, схватил коробку и, не глядя, швырнул ее в пылающий камин. Языки пламени жадно лизнули картон. Он стоял, наблюдая, как огонь пожирает посылку и ее содержимое – возможно, письма, безделушки, фотографии? – его лицо в профиль было искажено какой-то первобытной болью и гневом. Это был не холодный капитан, а раненый зверь, загнанный в угол воспоминаниями.

Джейн осторожно отступила, сердце бешено колотилось. Она видела то, чего видеть не должна была. Часть его боли, той самой, что скрывалась за ледяной стеной. И это зрелище было одновременно пугающим и... притягательным. Он не был бесчувственной скалой. Он страдал. Глубоко и мучительно.

Она не упоминала об этом инциденте. Он – тем более. Но что-то изменилось. Теперь, встречая его взгляд (а он иногда задерживал его на ней на долю секунды дольше обычного), Джейн видела не только холод и отстраненность. Она видела тень той боли, которую подсмотрела. И это заставляло ее по-другому реагировать. Ее прежний гнев и обида начали понемногу растворяться, уступая место сложной смеси жалости, любопытства и... осторожной надежды, что подо льдом есть живой человек.

Недели текли. Работа по подготовке к балу шла своим чередом. Джейн, пользуясь моментом, когда Траин уехал на несколько дней по делам имения, решила провести ревизию в музыкальной гостиной рядом со своими апартаментами. Фортепиано было старинным и красивым, но давно не настраивалось. Она уговорила миссис Ноттинг пригласить настройщика из Эксетера. Пока тот копошился внутри инструмента, издавая странные звуки, Джейн перебирала ноты в старинном бюро. Пыльные папки с менуэтами, гавотами... И вдруг – тетрадь с надписью выцветшими чернилами: «Агата. Любимое».

Джейн замерла. Рука сама потянулась к тетради. Она открыла ее. На страницах – изящным, женским почерком были записаны ноты. Не сложные салонные пьесы, а народные мелодии, простые и трогательные, с пометками на полях. Одна мелодия была озаглавлена «Колыбельная для Эдварда». Сына.

Сердце Джейн сжалось. Она представила молодую женщину, Агату, сидящую за этим самым фортепиано, играющую нежную колыбельную своему малышу. Здесь, в этой комнате. Возможно, Траин стоял рядом... Каким он был тогда? До боли? До льда?

Она аккуратно закрыла тетрадь и положила ее обратно. Прикасаться к этому было... святотатством. Но знание, что Агата любила простые, сердечные мелодии, а не только чопорные менуэты, добавляло еще один штрих к портрету призрака, витавшего над домом.

Возвращение Траина прошло незаметно. Они снова обменивались лишь кивками. Но однажды вечером, спускаясь по лестнице в столовую (они иногда ужинали там, если Траин не требовал ужин в своем кабинете), Джейн увидела его стоящим у окна в холле. Он смотрел в темноту, задумчивый, в руке у него была... книга. Не военный мануал или отчет, а том Шекспира в темно-синем переплете.

Он услышал ее шаги и обернулся. Их взгляды встретились. Никто не кивнул. Они просто смотрели друг на друга сквозь полумрак холла. В его разноцветных глазах не было ни льда, ни гнева. Была лишь усталая глубина и... вопрос? Или ей это показалось?

– Вечер, леди Лейстер, – произнес он наконец, его голос был тише обычного.

– Вечер, сер Траин, – ответила она, и ее голос тоже звучал непривычно мягко.

Он посмотрел на книгу в своей руке, потом снова на нее.

– Библиотека... – начал он, запнулся. – В ней есть ранние издания Шекспира. Если вам интересно.

Это было почти... предложение. Не приказ. Не констатация. Предложение поделиться чем-то своим.

– Да, сэр, – ответила Джейн, чувствуя, как что-то теплое и незнакомое разливается у нее внутри. – Я... я как раз искала что-то кроме ботанических трактатов. Благодарю вас.

Он лишь слегка склонил голову, повернулся и пошел по направлению к столовой. Но прежде чем скрыться за дверью, он бросил через плечо:

– Первое издание «Гамлета» находится в третьем шкафу от окна, верхняя полка. Оно... требует бережного обращения.

И он исчез. Джейн осталась стоять на лестнице, держась за холодные перила. Он не только предложил. Он *подсказал*. Он поделился знанием о своем самом сокровенном месте – библиотеке, о расположении конкретной, ценной книги.

Это не было любовью. Даже симпатией. Но это был первый, крошечный, сознательный жест через пропасть, их разделявшую. Мостик, построенный не необходимостью бала, а... чем-то иным. Хрупким. Опасным.

Джейн медленно пошла в столовую, ее сердце билось чаще обычного. Зима еще царила в Девоншире, но внутри Лейстер-Холла, вопреки всему, начал пробиваться первый, едва заметный росток чего-то нового. Чего – она еще не знала.
**Конец Главы Третьей**