The Cold Flame

Лиса

Сегодня все население округа Миссула решило покинуть страну? Почему так много людей? И почему они все лезут без очереди?

Я шмыгаю носом, а затем громко высмаркиваюсь. Половина очереди смотрит на меня, как на больного ребенка, которого привели в детский сад, где он обязательно заразит всех остальных детей.

– Я не заразная, – почему-то считаю важным оправдаться перед всеми этими людьми.

У меня просто болит сердце.

Когда я наконец-то прохожу регистрацию, иду в ближайший магазин, чтобы хоть чем-то залепить эту огромную рану в груди. Этим чем-то становится пакет мармелада, десяток шоколадок и банка колы. Надеюсь, у меня образуется кариес в каждом зубе, чтобы я страдала весь полет. Это позволит мне не думать о мужчинах, которые держат в руках мое еле живое сердце.

Телефон в кармане не перестает звонить, но на этот раз я все же достаю его и смотрю на экран.

Только ее сейчас не хватало для полного счастья. А может быть, и к лучшему, что она выходит на связь. Пришло время дать мне ответы и разъяснить всю ложь.

Я провожу дрожащим пальцем по экрану и медленно поднимаю телефон к уху.

– Ну наконец-то, – из динамика доносится ворчание. – Я думала, ты исчезла с лица земли.

– Вероятно, это то, чего ты хотела, когда выбросила меня в канализацию, мама, – огрызаюсь я.

– Не стоит драматизировать. – Действительно.

– Ты прекрасно знаешь, что у меня был сложный период.

Гладко.

А у меня сложный период с первого дня моей жизни.

– Чего ты хочешь? – перехожу к делу, хотя и так знаю, что ей нужно. Всегда одно и то же.
Мама выдыхает, а затем кашляет. Уверена, – она подавилась сигаретным дымом.

– Сейчас сложные времена. – Она затягивается сигаретой, прищелкивая губами. – С работой туго.

– Ты устроилась на новую работу перед моим отъездом.

– Она мне не подошла.

Ей не подходит любая работа. Ведь на ней, сюрприз, нужно работать.

– Кстати, о твоем путешествии. Откуда у тебя столько денег, чтобы разъезжать по миру? Тебе не кажется, что твой отпуск затянулся.

Я делаю глубокий вдох, прислонившись разгоряченным лбом к холодному стеклу, за которым раскинулись взлетно-посадочные полосы.

– Я не в отпуске. И не путешествую по миру.

Наши отношения с мамой нельзя назвать доверительными. Что логично. Она всегда появляется в сериале под названием «Сумасшедшая жизнь Лиса Маршалл» лишь на рекламную паузу. Самое смешное? Я, как и любой зритель, не могу от этого избавиться. Я смотрю и смотрю, даже если мне не нравится. Верю всему дерьму, которое она мне скармливает. Все ненавидят рекламы, но продолжают смотреть их.

Так и я.

Я ненавижу ее, но все равно позволяю ей заполнять какие-то странные пустоты в эфирном времени.

– Тогда где ты? – лениво спрашивает мама.

– В Монтане.

Повисает тишина. Я нервно постукиваю ногтем по стеклу. Мама откашливается и продолжает разговор:

– Это другая страна. Тебе некуда потратить деньги? Дай мне.

– Я не отдыхаю в Монтане, – горько усмехаюсь я. – Я тут кое с кем познакомилась.

– Он богатый владелец ранчо? Ты всегда была красоткой. Мои гены, – удовлетворенно произносит она, словно в наших венах течет королевская кровь.

– В этом то и дело... что не только твои гены. И знаешь, мама, – мой подбородок дрожит от нового прилива слез, – я совсем на тебя непохожа. У тебя нет аллергии на молоко, ямочки на щеке и кривого указательного пальца. И... я не такая сука, как ты. Думаю, это основное. – Я стараюсь выровнять дыхание. – Но знаешь, на кого я действительно похожа? На прекрасного человека, который любит такие же конфеты, как и я. Который заботится о моем здоровье. О моей карьере. О обо всем, что связано со мной. Но почему-то он думает, что я последняя обманщица, посланная тобой. – Мама молчит, но я слышу ее хриплое частое дыхание. – Какого черта мой отец, стал белее снега и захотел вызывать полицию при упоминании твоего имени?

– Этого не может быть. Ты ничего не знала о нем, это невозможно...

– Хватит! Просто отвечай на мои гребаные вопросы. Впервые в жизни будь человеком. Почему Ричард считает, что его ребенок мертв? Почему он думает, что его хотят обмануть?

– Этот человек всегда любил утрировать, – бормочет она.

Боже, как мне надоели эти причитания, манипуляции и прочий бред. Все ли токсичные люди так любят использовать в своей речи «утрировать» и «драматизировать»? Стоит наложить вето на употребление этих слов.

– Отвечай.

– Что мне за это будет? У меня не осталось денег даже на еду.

Зато остались на сигареты, которые он продолжает курить во время нашего диалога. Уверена, где-то там, левее ее локтя, стоит откупоренная бутылка виски. У нее всегда находятся деньги на то, что она любит.

По иронии судьбы меня в списке никогда нет и не было.

– Я скажу тебе, где оставила в твоей квартире заначку перед отъездом, если ты скажешь правду.

Мама довольно хмыкает. Я прямо могу представить, как она нетерпеливо ерзает на стуле.

– Можешь начинать, – подгоняю ее.

– Рассказывать особо нечего. Мы встречались. Из-за этого придурка я забеременела.

Ну конечно, виноваты все, кроме нее.

– Насколько я знаю, незапланированная беременность происходит из-за двух людей. Непосредственных участников процесса.

– Неважно.
– Что дальше?

– Рождение ребенка не входило в мои планы. У меня впереди была звездная карьера. У меня был лучший тренер по бальным танцам во всей Европе! Но ты все испортила. У моей семьи никогда не было много денег, поэтому я всего добивалась сама. Представляешь, как мне было обидно, что все пошло наперекосяк?

– Не представляю. Ближе к делу.

– Ну я решила, что за все мои страдания требуется компенсация.

Я замираю. Палец больше не стучит по стеклу.

– Что ты сделала?

– Заставила Ричарда заплатить.

– Говори конкретнее! – От раздражения я топаю ногой, чем только пугаю людей вокруг себя, но никак не привлекаю внимание женщины на другом конце провода.

Беспорядочные мысли в голове пытаются выстроиться в один ряд, чтобы наконец-то собрать головоломку.

«Моя семья переживала грандиозный скандал по моей вине.»

«Ее очередной спектакль не пройдёт.»

«Она не получит больше ни цента.»

– Ты шантажировала его? – хрипло произношу я.

Мама удрученно стонет.

– Детка, не надо произносить таких громких слов. Я просто хотела, чтобы его жизнь тоже была не такой красочной.

– Ты могла просто, черт возьми, попытаться сохранить семью. Ты могла... сделать мою жизнь нормальной.

– Я хотела, чтобы моя жизнь была нормальной! – кричит она.

– Рассказывай дальше, иначе пойдешь побираться на улицу, – рычу я. Такую нормальную жизнь она хотела? Скатиться в проспиртованную канаву, в которой находится?

– Я знала, что Ричард из влиятельной семьи. Все это знали, ведь его отец герцог, – фыркает она. – Голубая кровь, все дела. Так что не удивлюсь, если ты английская принцесса в каком-нибудь там поколении. Я не хотела тебя, поэтому... – Сколько раз мама повторит, что она меня не хотела. Спасибо, я поняла. Еще в тот момент, когда боролась за свою жизнь на дне Лондона. – Поэтому я пришла к его семье и сказала, что продам журналистам чудесную новость с громким заголовком: «Наследник английского дворянства изнасиловал несовершеннолетнюю». Скажи, звучит?

Я покрываюсь мурашками, и меня начинает тошнить. Мои глаза ищут ближайший туалет или хотя бы мусорное ведро.

Я думала, мама не может пасть еще ниже, но со дна постучали.

– Мне заплатили, я уверила их, что сделаю аборт, хотя его семья была против этого. Они просто хотели, чтобы об этом никто не знал. Впрочем, неважно.

Это важно!

Еще как важно!

У меня могла быть семья.

У меня мог быть дом.

Нормальная еда.

Проклятый розовый дом для Барби.

– Я не понимаю, – бормочу, потирая висок. – Я все-таки родилась. – К счастью или несчастью. – Ты не сделала аборт.

Я слышу звон бутылки об бокал, а затем бульканье. Сказать честно, сейчас даже мне не помешало бы выпить.

– Я потребовала, чтобы они дали деньги на аборт, все также угрожая сливом информации. Когда у меня на руках была вся сумма, то... ну, я немного заигралась.

– Ты потратила всю сумму на всякое дерьмо. – Как и всегда. – И у тебя ничего не осталось на аборт.

– Да. Поэтому я все-таки продала информацию прессе. Но к тому времени, когда мне заплатили, у меня уже был слишком большой срок. Это могло убить меня. А я слишком любила жизнь, хоть и не любила тебя в своем животе.

Я дышу так часто, что у меня кружится голова.

– Почему ты не пришла к семье Ричарда? Почему не отдала меня им, а бросила в канализацию? ПОЧЕМУ? – На последнем слове я кричу так сильно, что ко мне подходит охранник и просит вести себя приличнее.

Мама смеется.

– Я была для них последней лгуньей и шлюхой. Их семья была в руинах, сын отказался от титула и бежал из страны. Ты думаешь, кому-то было до тебя дело?

Никому.

Никому никогда не было до меня дела.

В этом она права.

– Это все? – тихо спрашиваю я.

– Да.

Я прикусываю губу до крови, сдерживая рыдания. Да что ж такое, почему слезы никак не заканчиваются?

– Гори в аду, Грета. – Впервые я обращаюсь к ней по имени. И это кажется правильным. Слово «мама» никогда не было ей к лицу. – Ходят легенды, там не так сыро, как в Лондоне.

Я сбрасываю трубку и закрываю глаза, чтобы избавиться от головокружения. Мой телефон разрывается от звонков. А затем приходит сообщение.

Мама: Где мои деньги, дрянь?

Я: Спроси у Люцифера.

Я блокирую ее номер и удаляю контакт.

Мне тут же становится легче дышать. Даже несмотря на то, что это был один из сложнейших разговоров за всю жизнь, я действительно чувствую, словно с меня сняли кандалы.

Погруженная в свои мысли и перерывы на мерзкие тихие рыдания в зале ожидания, брожу вдоль окна, как часовой маятник, и гипнотизирую самолеты. Они с легкостью поднимаются в небо, словно не весят десятки тонн.

Странное чувство закрадывается в моей душе. Оно притупляет боль, но еще больше подстегивает тревогу.

Сомнения.

Я сомневаюсь в каждом своем шаге, который совершаю по направлению к выходу на посадку. Мне казалось, сегодня мозг наконец-то взял верх и приказал мне «бежать». Но что если, это все еще чувства. Страх, неуверенность, одиночество. Они всегда определяли мою жизнь. Заставляли бежать, скандируя мне, что где-то там, один на один с собой мне будет лучше. Но так ли это?

Найдите мне хоть одного человека, который любит оставаться один, когда мир вокруг него похож на Помпею.

Когда я залезала под кровать в приюте, чтобы не сталкиваться лицом к лицу с проблемами, моя любимая воспитательница, миссис Янг, забиралась ко мне и шептала стихотворение.
«Оставь заигрывать с тоской своей,
Тощающей тебя, как коршун злобный,
Как ни плоха среда, но все подобны,
И человек немыслим без людей.  »

Каждый может транслировать эти строки по-своему. Но вспоминая их, я понимаю, что мне действительно нужны люди.

Люди, которых я люблю.

Люди, которые любят меня в ответ.

Люди, достойные, чтобы с ними хотя бы попрощались.

Люди, которые заслуживают объясниться.

Что меня ждет в Лондоне? Ничего. Долбаная пустота, одинокий розовый диван и мать, которая, кажется, никогда не говорила мне правды. Никогда меня не любила. Никогда не нуждалась во мне. И почему-то я все еще удостаивала ее званием «мамы», хотя она никогда не заслуживала его. Зачем-то еду туда, где нет людей, которым принадлежит мое сердце.

Я не хочу туда.

Я не хочу ни в Лондон. Ни в любую точку на карте. Кроме в Флэйминга.

Зачем я бегу туда, где никогда не чувствовала себя в тепле и безопасности? Где никогда в жизни не была дома.

Кажется, я странствовала всю жизнь, стоя при этом на месте. Бежала, но не совершала шагов.

До Флэйминга. До Ричарда. До семьи Саммерс. До Чонгука.

До мужчины, который мог обнять меня одним лишь взглядом. Ему никогда не нужны были громкие слова, он просто смотрел на меня так, как если бы я наконец-то обнаружила жизнь на Марсе.

И сейчас, сжимая в ладони посадочный талон, мне не нужны его слова, чтобы остаться, но я их слышу.

– Городская девушка, – из динамиков доносится знакомый бархатный бас. Он звучит на весь зал ожидания, но громче всего отзывается в моем сердце. Боже, он что взял штурмом аэропорт? – Лиса Маршалл. Это я... Мистер Июль. Если ты слышишь меня, то, ради Христа, выброси посадочный талон. Не улетай. Не беги от меня. Твой дом здесь. Возможно, это слишком громко, но я – твой дом. Ты освещаешь меня, как самая яркая лампочка. Любому дому нужен свет. Так же как и мне нужна ты. – Он пытается отдышаться, а я вытираю соленые слезы, от которых у меня уже чешется все лицо. – Черт, это был мой максимум в красивых речах. Поэтому дальше я скажу всякие глупости. – Я хихикаю сквозь рыдания и бегу, расталкивая всех людей на своем пути. – Я хочу, чтобы ты не уезжала, потому что мне не для кого будет готовить нормальную еду. Я не хочу, чтобы ты ела всякое дерьмо. Ведь давай будем честны, когда-нибудь ты сама себя отравишь, если решишь приготовить ужин. Черт, я даже хочу продолжать смотреть то твое ужасное шоу, где куча девушек ходит на свидания с одним мужиком. И тех вампиров, которые снова и снова умирают, а потом воскресают. Хотя я считаю это беспросветной глупостью. Кстати, думаю, что Елена должна выбрать Деймона. Тот поцелуй у снекового автомата был очень хорош. А еще я хочу прижимать тебя к себе перед сном и все еще держать в своих руках, когда просыпаюсь. А ведь я никогда не любил объятия, но я люблю обнимать тебя. Я просто люблю тебя. – Я останавливаюсь как вкопанная, уже почти достигнув выхода. Он любит меня. Любит. Как я могла уехать и не сказать ему того же в ответ? – Возможно, на самом деле люблю не просто , а сложно, ведь все, что связано с нами нельзя назвать простым. Короче, неважно. – Он ворчит и уверена, смущенно почесывает затылок. – Очень надеюсь, что ты меня слышишь, городская девушка. Иначе я зря только что признался всем этим людям в том, что смотрю «Холостяка». – Я всхлипываю от плача, но все равно умудряюсь рассмеяться. – Встретимся у выхода.

Я уже тут стою.

Куча людей оглядываются по сторонам, пытаясь понять, почему вместо объявлений на посадку, они только что слушали мужчину, который пересказал им «Дневники вампира».

Мои глаза перебегают от человека к человеку, пытаясь найти того, от кого мое сердце замирает каждый чертов раз. Каждый раз с того дня, как он встретился со мной острым холодным взглядом в пожарной машине.

И когда я его вижу, то бегу так быстро, что чуть не спотыкаюсь о собственные ноги. Его угрюмое лицо светлеет, морщинистый лоб разглаживается, а плечи расслабляются, как если бы с них свалился огромный груз.

– Городская девушка... – начинает говорить он, когда я запрыгиваю на него и выбиваю весь воздух из наших легких. Мои руки обвивают его шею, а ноги обхватывают талию.
– Ты не сбежала. – Шепчет Чонгук мне в волосы, часто дыша. В какой-то момент он делает глубокий вдох, будто вспоминает, как я пахну. – И не сбежишь. Никогда. Не от меня. Я не отпущу тебя. Не откажусь от тебя. Не предам.

Чонгук одевает мне на голову шляпу и с нежностью касается грубой ладонью моей мокрой щеки.

– Не плачь. Все хорошо. Когда мы вместе, все всегда будет хорошо.

Я киваю, но не могу успокоиться и произнести хоть слово. Мне так много нужно сказать.

Признаться в том, что я полная дура. Но дура, которая очень любит его.

– Я не знаю, что ты слышала... Или видела. Или все вместе. Но мне жаль... так чертовски жаль, что я не смог уверить тебя в том, что мне никто не нужен, кроме девушки, танцующей для меня по вечерам на веранде. Кроме той, кто заставляет меня улыбаться. Мне так жаль, что я не сказал тебе раньше, что я люблю тебя.

Я провожу холодными пальцами по его шраму, и он прикрывает веки.

– Дейзи, она... Она просто прошлое. А я хочу жить настоящим. Хочу жить тобой. Прости, что заставил усомниться во мне. Я сказал тебе, что не люблю ее, но на самом деле должен был кричать о том, что люблю тебя.

– Не извиняйся, – наконец-то произношу я.
Мой голос такой осипший, словно я умерла и воскресла, как те вампиры из сериала. Возможно, так и есть. Потому что в этот момент, несмотря на торнадо проблем и вопросов, окружающих меня, я чувствую себя живее и счастливее, чем за всю жизнь.
– Я не должна была убегать. Мне нужно было поговорить с тобой. Мне нужно было доверять тебе. Верить только тебе. Ведь, кажется, среди восьми миллиардов человек на земле, ты мой самый любимый.В ответ на мои слова глаза Чонгука вспыхивают, как спичка.

– Я люблю тебя. – Последнее слово утопает в поцелуе, которым Чонгук стирает все наши тревоги. Он лишает меня кислорода и ясных мыслей. Его язык прослеживает мои потрескавшиеся и покусанные губы, а я так крепко сжимаю в ладонях его лицо, что не удивлюсь, если останутся синяки.

– Я люблю тебя, – говорю снова, когда Чонгук дает мне сделать вдох. – И буду любить, даже если ты передумаешь и выберешь Стефана.

Чонгук смеется грубым хриплым смехом, а потом мы как дураки еще долго стоим посреди аэропорта, соприкоснувшись лбами и дыша друг другом.

Люди с чемоданами ворчат и разбрасываются ругательствами, когда обходят нас, но мы продолжаем стоять.

Странные. Неудобные. Вредные. Влюбленные.

Большие ладони Чонгука крепко сжимают мою задницу, навевая воспоминания.

– У тебя фетиш, капитан?

– Да. – Он похлопывает меня по ягодице. – Джемма сказала, что у тебя классная задница. Не могу с ней не согласиться.

Я хихикаю, а Чонгук проводит руками по моим ногам. Достигнув голени, замирает. Он оглядывается, чтобы посмотреть за спину.

– Почему ты в резиновых сапогах. Розовых.

Я пожимаю плечами, а потом указываю на охотничий магазинчик в углу аэропорта.

– У меня промокли кроссовки. В том магазине были еще огромные рыбацкие сапоги, но я подумала, что это перебор. Еще были какие-то рога и кожаные штаны. – Морщусь я. – А потом я увидела их. Думаю, теперь это моя любимая обувь. Говорят, резиновые сапоги – необходимая вещь для жителей Монтаны.

– Ты останешься... навсегда?

Я киваю.

– Да.

– Мы... мы могли бы подумать о переезде, если тебе не нравится здесь. – Я вижу, как тяжело ему даются эти слова. Этот мужчина... Бог явно очень старался, когда сотворял его. Чонгук любит свой город. Если он уедет из него и покинет семью, это будет равносильно смерти.

– Мне нравится здесь. Мы никуда не поедем. Только домой.

– Но во Флэйминге нет всех удобств, – продолжает он неуверенно.

– Во Флэйминге есть ты. – Я нежно целую его. – Мне больше ничего не нужно.

Чонгук с облегчением вздыхает и еще больше расслабляется.

– Слава богу, потому что я бы не смог жить в городе, где люди стоят в пробках большую часть жизни, – смеется он.

Чонгук начинает идти к выходу, все еще держа меня в своих руках.

– Кстати об удобствах и о том, что тебе ничего не нужно. Где твой чемодан?

Мои глаза чуть не выпадают из орбит.

– О черт! Он улетел!

Чонгук хохочет так громко, что привлекает внимание прохожих.

– Нет, нет, нет. Там мои кремы, и утюжок для волос, и туфли! Как я буду танцевать? И тебе необходим мой крем, у тебя кожа склонна к ранним возрастным изменениям. Ты не молодеешь, капитан.

– Это точно. С тобой я постарел на десяток лет. Спасибо.

Я перебираю его волосы. На моих губах играет улыбка.

– Тебе пойдет седина.

– Тебе тоже, мечтаю это увидеть.

– Такой вредный, – ворчу я, кладя голову ему на плечо.

– Такая заноза в заднице.

Я улыбаюсь так сильно, что у меня начинают болеть щеки. Чонгук проводит пальцем по моей щеке.

– Я успел соскучиться по этой ямочке.

– Я тоже! – кричит знакомый голос позади, а затем нас с Чонгуком обнимает маленькая, но до безумия сильная девушка.

Мия.

Я смеюсь и цепляюсь за плечи Чонгука, потому что Мия буквально висит на мне. Еще чуть-чуть и мы втроем рухнем на пол.

– Мия, веди себя прилично. Так и знал, что тебя нельзя спускать с поводка. Ты начинаешь бросаться на прохожих, – отчитывает ее Люк.

Мия отпускает нас и рявкает на брата:

– Заткнись, Люк!

Чонгук выпускает меня из рук и закатывает глаза так сильно, что, мне кажется, они больше никогда не выкатятся обратно.

– Господи боже, что вы тут делаете?

– Мы приехали за нашей девочкой, – говорят Рид и Элла, которые приближаются к нам.
Элла обнимает меня, целует в щеку, а затем достает из своей огромной сумки розовый свитер.

– Вот, ты совсем замерзла. – Она натягивает его на меня и удовлетворенно вздыхает.

Чонгук качает головой и идет к выходу.
– Сумасшедшая семья, – доносится его ворчание.

Рид кричит ему вслед:

– Но ты нас любишь!

А я люблю их.