The Cold Flame

Лиса

Время беспощадно играет против нас. Оно несется со скоростью света, и я ощущаю, как на невидимом табло над нашей с Чонгуком кроватью, отсчитываются последние секунды до окончания этой беззаботной игры в «семью».

Мы такие глупцы. Взрослые, но совершенно бестолковые люди. Чем мы думали, когда вросли в друг друга, как корни столетнего дерева в плодородную почву?

Сердцем. Только сердцем. Потому что мозг из раза в раз кричал, что это чертова ошибка.

Последние три недели после дня, проведенного с Ричардом, я не вылезала из своих запутанных мыслей, пытаясь распутать этот сумасшедший клубок сомнений и неуверенности. Сотню раз мои губы приоткрывались, чтобы рассказать правду.

Сотню раз я хотела сказать Чонгуку, что в Лондоне меня ничего не ждет. Сотню раз мне хотелось закричать, что мой дом здесь.

Но каждый раз я себя останавливала, потому что в моем сердце, начинала орать пожарная сирена. Она так яростно кричала о страхе быть отвергнутой, что мне оставалось только молчать.

Неуверенность, которая приходит с молчанием, тишиной, становится моим постоянным спутником. Я начинаю сомневаться в себе, предпочитая родное одиночество. Это тягостное чувство – знать, что мои мысли остаются под замком, а сомнения растут как снежный ком.

Я уезжаю через два дня.

Два дня. Сорок восемь часов.
– Почему ты такая тихая? – спрашивает Чонгук, ставя предо мной завтрак. Творог, на котором выложен смайлик из голубики.

У меня начинают слезиться глаза, но я проглатываю огромный колючий ком в горле и отвечаю:

– Все хорошо. Выглядит прекрасно, спасибо. – Я наклоняюсь через стол и целую его в колючую щеку. Мне хочется задержаться на пару мгновений, чтобы прочувствовать эту щетину, царапающую мою кожу. Я всегда от нее чешусь, поэтому Чонгук старается за ней ухаживать, чтобы мне было комфортнее.

Однако сегодня я хочу, чтобы его щетина оставила на мне ожог. Чтобы мои щеки раскраснелись. Чтобы эти ощущения сохранились надолго.

– У тебя сегодня крайняя тренировка? – Он не смотрит мне в глаза, когда делает глоток кофе.

Я киваю, уткнувшись в свою тарелку.

– Когда ты планируешь сказать Ричарду? – Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами, полными волнения. – Тебе нужно ему сказать, милая.

Меня начинает тошнить, и творог со смайлом кажется уже не таким великолепным. Боже, я отвратительна. Мне нужно съесть это, Чонгук так старался.

Всегда старается.

А я уйду.

Мое сердце начинает биться где-то в горле, когда я осознаю, что ничем не лучше Дейзи.

Какого черта я осуждала ее, если изначально было ясно, что поступлю так же?

Глупая. Глупая, Лиса.
– Я скажу.

Чонгук продолжает смотреть на меня таким взглядом, словно не верит мне.

Я вздыхаю.

– Это сложно, понимаешь?

– Понимаю. – Он протягивает руку и сжимает мою ладонь. – Вернее, ни черта не понимаю, но очень хочу, чтобы ты расслабилась.

– Со мной все хорошо.

– Это не так.

– Так, – произношу сквозь зубы.

Чонгук отпускает мою ладонь, заканчивает с завтраком и выходит из кухни. Я опять смотрю в свою тарелку с творогом. Ягода начинает оседать, смайлик пропадает. Он становится неразборчивым и уродским, как и моя душа.

Чонгук возвращается, берет со столешницы ключ от машины, телефон и брелок, который я подарила ему на день рождения. Он всегда носит его с собой. Даже когда выносит мусор или возвращает миссис Трент ее заблудившихся в нашем дворе кошек.

Нашем дворе.

По щеке скатывается слеза и падает в тарелку. Я быстро вытираю мокрую дорожку и встаю, чтобы проводить Чонгука. Сейчас всего пять утра, но он уже должен быть на работе.

– Прости, я слегка на нервах, – говорю я, обнимая его за талию.

Его большие руки обхватывают мои плечи, а нос утыкается в волосы.
–
Не извиняйся. Я тоже. Ты должна сказать ему. Если он для тебя не только отец, но и друг, ты не можешь это скрывать. Иначе потеряешь и друга, и отца.

Мы пару минут стоим в тишине, где слышно лишь жужжание холодильника. Эти объятия другие, все другое. Каждый наш разговор напоминает медленный сход лавины.

– Вечером я заеду к маме, она хотела передать тебе какой-то свитер перед... – Перед моим отъездом. Скажи это, черт возьми. Прикажи мне никуда не ехать. Запрети мне покидать этот дом. Но он никогда этого не произнесет. То ли потому, что изначально знал, что это рано или поздно закончится. То ли потому, что мечты и желания других людей для него всегда в приоритете. – Перед тем как наступит глубокая осень. Начинает холодать.

Это правда.

Больше не жарко, как в июле.

И сейчас, мне кажется, над нами действительно опять пойдет снег.

– До вечера. – Он целует меня в губы. Поцелуй тоже выходит холодным, словно он боится проявить хоть каплю пламени. Пламени, которое вновь поглотит целиком, заставит мозг замолчать, а сердце гореть.

И мой мистер Июль уходит. Так же, как лето, давно сменившееся осенью.
***
Я прихожу на тренировку в подавленном настроении. У меня болит голова, и мне совсем не хочется танцевать. Боже, я вообще хоть раз получала удовольствие от тренировок за все время во Флэйминге? Мне нравится танцевать с Ричардом в паре.

Нравится танцевать перед Чонгуком на нашей веранде. Но когда включается музыка, и я одна пытаюсь выжать из своего тела максимум?

Мне не нравится.

Но я так долго шла к этому чемпионату. Я не сдавалась всю свою жизнь и не могу сдаться сейчас. Но что, если раньше бесконечные тренировки, соревнования и чемпионаты прикрывали огромную дыру в моей груди? Я латала и латала ее, надеясь быть оцененной по достоинству.

Что если этого больше не требуется?

– Ты сбиваешься со счета! – Ричард перекрикивает музыку. – Считай вслух.

Я останавливаюсь, а затем вновь начинаю, выкрикивая счет. Сбиваюсь и сбиваюсь, потому что в голове звучит гул. Когда останавливаюсь в сотый раз, уже не звучит музыка, но я снова и снова пытаюсь попасть в непонятный счет.

Воздух вырывается из меня непонятными хлопками. Я чувствую себя древним ржавым автомобилем, который пытаются завести.

– Что с тобой? – Ричард подходит ко мне со спины и останавливает, кладя руку на плечо.

Я разворачиваюсь, упирая руки в бока.

Он смотрит на меня таким обеспокоенным и трепетным взглядом, что у меня начинает болеть грудь. Этот человек действительно переживает. За меня, за мой успех, за все, что связано со мной.

– Ты плохо себя чувствуешь? Болит спина? Может быть, мы плохо размялись? Хочешь воды?

Вопросы обрушиваются как град, а я смотрю на наши кривые указательные пальцы. Пульс стучит в ушах, когда из меня вырывается:
– Ты замечал, что твой указательный палец такой же кривой, как и мой?

Ричард делает шаг назад, а затем протягивает свою руку между нами. Я делаю то же самое. Мои пальцы дрожат так сильно, будто мы находимся посреди вьюги в январе.

Ричард весело хмыкает, на его щеке появляется эта проклятая ямочка. Это добивает меня.

«Ты должна сказать ему. Если он для тебя не только отец, но и друг, ты не можешь это скрывать. Иначе потеряешь и друга, и отца», – звучат слова Чонгука в голове.

Веселье Ричарда исчезает, когда он встречает мой взгляд, полный паники.

– Что происходит, Лиса?

Я пытаюсь заговорить. Правда пытаюсь. Мне кажется, мои губы шевелятся, но слова так и не выходят наружу.

Я закрываю глаза, говоря себе, что поступаю правильно. Что я не сделала ничего плохого, чтобы он возненавидел меня. Он должен понять. Это же Ричард. Мужчина, который просмотрел записи всех моих выступлений и заботился о моей спине.

– Ты... – Моя нижняя губа и подбородок дрожит. – Ты мой отец, Ричард.

Сначала наступает тишина. Клянусь, это самый тихий момент в моей жизни. На секунду, мне кажется, что я оглохла. Потому что эта тишина слишком страшная.

Затем Ричард издает смешок, который перерастает в какой-то странный истеричный звук. Он отшатывается, чуть не поскальзываясь на натертом воском паркете.

– Ты сегодня в ударе. Очень смешно.

Я закрываю глаза, делая глубокий вдох. На выдохе пробую снова:

– Грета Картер, – не успеваю я продолжить, как Ричард делает еще один шаг назад, словно перед ним дикое животное, которое вот-вот набросится на него. Я стараюсь не смотреть ему в глаза, чтобы не видеть взгляд, которым награждала меня мать с рождения. – Вы... были близки. Если это можно так назвать. – Пытаюсь усмехнуться, но выходит слишком нервно. Потому что я на грани долбаной истерики. – Она рассказала мне о тебе. Я нашла тебя. И... – Боже, я теряю ход мыслей. В голове это всегда звучало более убедительно, чем то, что выходит из моего рта. – Когда я стала совершеннолетней, то сменила фамилию.

Хотя бы для того, чтобы начать жизнь с чистого листа. Казалось, что даже фамилия моей матери тянула меня на дно.

– У нас одинаковые кривые пальцы. И ямочка на щеке. Аллергия на молоко. А еще мы любим одинаковые конфеты и... И я не знаю, что болтаю, Ричард, но я точно знаю, что ты мой отец.

Наконец-то я встречаюсь с ним взглядом. Паника. Там стоит ужасная паника, и я не могу винить его за это. Это ошеломляющая новость, полагаю. Меня не пугает и не отталкивает такой взгляд, в нем нет отвращения или...

– Пошла вон.

Я моргаю. Делаю глубокий вдох и пробую еще раз.

– Ричард, я ничего не жду, просто...

– Пошла вон, я сказал! Мой ребенок мертв. – Он кричит так, что слова рикошетят от стен и устремляются как острые кинжалы прямо в мое сердце.

Я не очень понимаю его выбор слов. Может быть, у него были еще дети? Как я могу быть мертва, если он никогда обо мне не знал? Если верить маме...

– Что она сказала тебе? – Я трясусь так, словно по моим венам пустили адреналин.

– Что Грета опять хочет? Черт, это все она... не так ли? Теперь она работает через посредников? Господи, я настоящий дурак. Это она обучала тебя танцу? Мне показался знакомым твой стиль, но я и подумать не мог. – Ричард смеется. Он действительно, черт возьми, смеется. – Передай ей, что ее очередной спектакль не пройдет. Она не получит больше ни цента.

Я делаю медленный аккуратный шаг вперед.

Мне страшно двигаться резко, потому что кажется, что мы ходим по минному полю.

– Что ты имеешь в виду? Что значит «очередной спектакль»?

– Боже, прошло столько лет. Неужели эта женщина никак не может успокоиться? На этот раз ей не удастся разрушить мою жизнь.
Из всего этого я слышу лишь «разрушить мою жизнь».

Мама говорила мне эту фразу каждый долбаный раз, словно перекладывала на меня вину за то, что я вообще появилась на свет.

Сколько жизней я разрушила на самом деле?

Мои дорожающие руки, обхватывают плечи. Я почти избавилась от этой привычки за последние месяцы. Мне казалось, что во Флэйминге я была в безопасности, но сейчас мне опять страшно. Я ощущаю себя грязной, холодной и ненужной.

Ричард разворачивается и уходит, бросая через плечо:

– Если ты не уйдешь отсюда через пять минут, то я вызову полицию. – Затем он останавливается и вновь смеется. – Черт, а вы с Гретой все продумали. Ты втерлась в доверие к семьям-основателям. Шериф лучший друг твоего любовника. Весь чертов город обожает тебя. Гладко. Неважно, все равно уходи, я звоню своему адвокату.

Гнев и обида обвивает грудь, как ядовитый плющ.

Я хватаю бутылку воды, пью из нее, облизывая горлышко. Проглотив непролитые слезы, догоняю Ричарда, преграждая ему путь.

– Сделай тест ДНК, придурок.

С этими словами я бросаю в него бутылку и ухожу, как меня и просили. Кровь стучит в ушах, а пространство вокруг размывается.

Это похоже на густой туман, сквозь который пытаешься разглядеть хоть что-то, чтобы не потерять управление при ближайшем повороте. Я забегаю в раздевалку, переодеваюсь и лихорадочно сгребаю вещи в сумку. Проносясь мимо ошеломленной Лолы, кричащей мне вслед, выбегаю на улицу.

Дождь льет стеной, и я даю волю слезам.

Позволяю им смешаться и стать невидимыми для чужих глаз. Моя грудная клетка так сильно вздымается, что болят ребра.

Чонгук.

Мне нужен Чонгук. Мне нужен мой мистер Июль, который заземлит меня одним лишь взглядом. Я посмотрю на него и успокоюсь.

Когда ноги стучат по мокрому потрескавшемуся асфальту, а свежий воздух с ароматом озона проникает в легкие, мое зрение слегка проясняется. Я ускоряюсь и бегу изо всех сил, потому что мне нужно почувствовать не только твердую землю под ногами, но и объятия, которые всегда развеивают неуверенность, дарят покой, являются для меня крышей, непробиваемыми стенами. Домом.

Я не хочу уезжать из дома.

Я хочу в нем остаться. Даже если мечта, за которой я сюда приехала, так и останется мечтой.

Когда приближаюсь к улице, ведущей на центральную площадь, дождь почти заканчивается. Люди начинают выходить из магазинов и пекарен с выцветшими вывесками, которые мне так полюбились.
И тут происходит то, что поначалу кажется мне каким-то сном. Сном, в котором я попадаю в ураган шепота и сплетен маленького городка.

«Этого и стоило ожидать.»

«Рано или поздно она бы вернулась. Все возвращаются.»

«Конечно, Чонгук не забыл ее. Такая любовь живет годами.»

«Она развелась?»

«Да, она стала еще лучше, чем прежде. Настоящая красавица.»

«Лиса была лишь отвлечением, только дурак не понял бы это.»

«Все в этом мире заменимо.»

«Но только не Дейзи.»

И я останавливаюсь.

Хотя можно подумать, что проваливаюсь и достигаю обжигающего ядра земли.

Начинает казаться, будто мир вокруг меня крутится. Будто я стою посреди школьного коридора, как в каком-то старом ромкоме про старшеклассников, где все показывают пальцем и смеются.

Но нет, все намного проще.

Я стою на центральной площади, напротив пожарной части. Широкая спина Чонгука, которую мне удастся узнать даже вслепую, выставлена на всеобщее обозрение города.

Как и маленькие руки блондинки, обвивающие его талию.

Дейзи откидывает голову и заливисто смеется. Я не слышу звука, лишь жуткий шум в ушах. Когда дождь вновь усиливается, большая рука Чонгука обхватывает плечи Дейзи. Они скрываются за металлическими воротами пожарной части, а я стараюсь устоять на ногах.

Сердце изо всех сил кричит мне бежать за ними. Оно так яростно бьется и горит, что я прикладываю руку к груди.

Мое сердце всегда было сумасшедшим. Прыгало в объятия Чонгука Саммерса, наивно полагая, что он, как снег в Июле. Что он, как холодное пламя. Нужно было слушать мозг, который пытался предупредить об ожоге.

– Лиса!

Я оборачиваюсь на знакомый голос. Джемма смотрит на меня грустными глазами. Эта женщина никогда не бывает грустной. Злой, стервозной, обиженной на жизнь, но не грустной.

– Не слушай их. – Она обводит рукой площадь. – Всех их. Они всегда говорили и будут говорить. Слушай свое сердце.

Прямо сейчас сердце говорит мне бежать. И впервые мозг с ним соглашается. Ведь это то, что я делала всю жизнь. Убегала отовсюду, где мне не место.

И сейчас, стоя посреди города, который еще пятнадцать минут назад ощущался домом, я чувствую себя чужой.

Как и в первый день здесь.

– У тебя есть машина?

Джемма крепко сжимает мою руку, качает головой, но произносит:

– Да, но я прошу...

– Увези меня отсюда.

– Нет!

– Разве ты не смотрела на меня, как на грязь под ногами, Джемма?! – кричу я.

Ярость плещется в ее глазах

– Нет. У меня проблемы с моим сучьим характером, но я никогда на тебя так не смотрела, потому что он, – она вздергивает подбородок, указывая на пожарную часть, – был счастлив с тобой.

– Был, – горько усмехаюсь я. По щекам катятся слезы, вновь смешиваясь с холодной дождевой водой.

Джемма нежно вытирает их своими ладонями, словно я могу разбиться от любого прикосновения.

– Не уезжай, черт возьми.

– Мне нужен воздух. А здесь я сейчас задыхаюсь. Ты отвезешь меня?

Джемма смотрит на меня своими темными как ночь глазами. Ее тушь и подводка потекли, но она все равно выглядит безумно красивой. Я же ощущаю себя побитой дворняжкой.

– Да, – хрипло отвечает она.

Джемма подвозит меня до дома, где я сгребаю все необходимые вещи в свой розовый чемодан, а затем мы направляемся в Миссулу.

Мне приходится закрыть глаза, чтобы не видеть полюбившиеся улицы, синие верхушки гор и раскинувшееся ранчо «Дыхание».

Джемма не беспокоит меня разговорами и не утешает, когда я задыхаюсь от слез. Она просто время от времени сжимает мою руку.

Позже, я обязательно скажу ей, что у нее прекрасное сердце, которое она должна чаще показывать миру.

Из-за боли в груди мне становится трудно дышать. Кажется, что невидимые руки Флэйминга и обретенной семьи держат мое сердце, пока тело несется прочь. Прочь из места, которое никогда не принадлежало мне.

У меня не было ни единого шанса, не так ли? Ни единого шанса стать для этого мужчины и города чем-то большим, чем просто городской девушкой, приехавшей на время.

Однако Чонгук Саммерс навсегда будет для меня постоянным. Я буду помнить его и скучать.

Возможно, я буду скучать по нему всю оставшуюся жизнь