глава 23
Лиса
Утренние солнечные лучи заглядывают в открытые двери веранды и целуют мои горячие щеки. Они все еще не остыли после того, что произошло вчера вечером. Повторилось ночью. А затем рано утром.
Я переступаю с ноги на ногу, ощущая приятную тянущую боль между бедер.
Никогда прежде я не чувствовала себя рядом с мужчиной такой... важной. Чонгук поклонялся мне и моему телу. Он делал это с таким благоговением, что я до сих пор пылаю и покрываюсь мурашками.
– Иисус Христос, чем... – Я подпрыгиваю, когда Чонгук заходит на кухню и смотрит на мой «шедевр». – Так вкусно пахнет.
Он хотел сказать «воняет». Я точно знаю.
Потому сама вот-вот задохнусь.
Чонгук вытирает голову полотенцем, бросает его на стул и подходит к плите. Маленькие капельки воды все еще скользят по голой груди, затем по дорожке пресса, чтобы исчезнуть в...
Чонгук щелкает пальцами перед моим лицом.
– Вернись ко мне.
Я встречаюсь с его хитрым и понимающим взглядом, складываю руки на груди и фыркаю, словно у меня не свело живот от этого зрелища.
– Знаешь, ты бы мог одеться.
– Ты бы тоже. – Он приближается и скользит ладонями по моим голым бедрам, приподнимая подол большой футболки с нашивкой «капитан Саммерс».
Я упираюсь в край столешницы и выгибаюсь в спине.
– Жарко, – шепчу ему в грудь.
– Абсолютно новый рекорд температуры на этой кухне.
Чонгук проводит губами по моему виску, мягко целует место за мочкой уха, а затем резко протягивает руку и хватает кусок отвратительного пирога, который я пыталась скрыть.
– Такой жук, – ворчу я.
Чонгук хрипло усмехается и щипает меня за бок.
– Ты назвала меня жуком, городская девушка?
– Полагаю, это лучше, чем таракан.
Чонгук еще шире улыбается и откусывает пирог. Уголки его губ резко опускаются, но он старается контролировать каждый мускул на своем лице. Я знаю, что он не дышит. Потому что иначе его стошнило бы.
Чонгук еще раз откусывает пирог, слегка давится и делает глубокий вдох через нос.
– Феноменально, – шепчет он, словно это его последнее предсмертное слово.
– Ты врешь мне. Это должно быть ужасно. Дай я попробую.
Я отталкиваюсь от столешницы, приближаюсь к нему и выхватываю этот отвратительный пирог. Чонгук перехватывает мою руку, чтобы в один укус поглотить весь кусок. Он даже не жует, а сразу глотает. Я бросаюсь к тарелке, где лежит остальная часть пирога, но огромная рука обвивает мою талию и приподнимает меня так, словно я дамская сумочка, которую носят подмышкой.
– Отпусти меня! Я хочу этот пирог!
– Я тоже хочу. Ты же для меня испекла его, – говорит Чонгук с набитым ртом, поглощая куски пирога, как пылесос.
Мои глаза расширяются, когда я смотрю на почти пустую тарелку.
– Тебе будет плохо, идиот! Это невозможно есть, я же знаю.
– Не обзывайся. – Он каким-то образом умудряется ущипнуть меня за бок, хотя все еще держит одной рукой у себя подмышкой, как французский багет.
Когда на тарелке не остается и крошки, Чонгук возвращает меня на пол и улыбается какой-то дикой улыбкой.
Я легко толкаю его в грудь.
– И что это было? Зачем ты это сделал? – Я сдуваю прядь волос и пытаюсь отдышаться после своей борьбы. Вроде целого человека одной рукой держал Чонгук, но старческая одышка у меня.
– Было вкусно.
– Ложь. – Упираюсь пальцем в его упругие мышцы груди и сверлю гневным взглядом.
Чонгук тяжело вздыхает, а затем залпом выпивает стакан воды.
– Ладно, это было отвратительно.
– Хам. – Я закатываю глаза.
Чонгук театрально прикладывает руку к груди.
– Вообще-то, я пожертвовал собой.
– Ты настоящий герой. – Маленькая улыбка пробивается сквозь мое хмурое лицо.
Чонгук внимательно смотрит, всматриваясь в каждую эмоцию.
– Почему ты такая грустная, городская девушка? – Он скользит подушечку большого пальца по моей щеке, а затем обхватывает ладонью шею.
Я ощущаю, как по коже ползет неприятное смущение и... стыд. Прикусываю губу, чтобы сдержать стон разочарования. Я полная бездарность, не так ли? Что сложного в этом пироге? Ничего. Абсолютно ничего. Я постоянно смотрю эти идиотские видео с готовкой, где какой-нибудь очень энергичный человек врывается в кадр и орет: «Лучшее блюдо на вечер из продуктов, которые есть в каждом холодильнике». Дальше он мастерски кашеварит, поражая зрителя фокусами отделения белка от желтка и взбиванием венчиком на запредельной скорости. Через секунду на столе стоит блюдо из ресторана Мишлен с карамелизованной розой или каким-нибудь другим продуктом, которого явно нет в каждом, черт возьми, холодильнике!
Я потираю переносицу указательным пальцем.
– Думаю, тебе нужно принять какую-нибудь таблетку, пока ты не умер от моей еды.
Чонгук пытается не улыбаться, но уголки его губ дрожат.
– Не сдерживайся. Скажи, что думаешь. – Я взмахиваю рукой
– Ты опять назовешь меня хамом?
– Нет... Скажу, что ты грубиян.
Чонгук поглаживает большим пальцем точку пульса на моей шее, я наклоняюсь к его успокаивающему прикосновению.
– Что ж, это действительно был самый необычный пирог в моей жизни. Вкус такой... незабываемый.
Я вздыхаю, поворачивыюсь к нему спиной и начинаю вытирать столешницу. Пару секунд мы стоим в тишине, Чонгук не пытается вернуть к себе внимание или завести разговор. Мне нравится, что этот мужчина всегда дает мне собраться с мыслями. Его размеренность и молчаливость помогает разгребать бардак в голове.
– У меня никогда не получалось готовить. Говорят, что самые вкусные блюда получаются тогда, когда тебе есть кому их преподнести. Кто-то печет торты для своих родных, пирог на ужин для любимого человека, кривое печенье для... мамы. Возможно, нужно очень любить себя, чтобы с удовольствием готовить и кормить свое одиночество. У меня это никогда не получалось.
Я собираю грязную посуду, но Чонгук перехватывает мои руки. Он соприкасается грудью с моей спиной и крепко обнимает.
– Не могу вспомнить, чтобы, живя в Лондоне, я завтракала, обедала или ужинала в доме. Все моя еда состояла из каких-то быстрых перекусов или уже приевшихся блюд в ресторанах.
Ресторанах, где я была не одна. Где вокруг кипела жизнь. Мне казалось, что даже компания официанта лучше, чем тишина моей квартиры.
– Я правда пыталась и пытаюсь до сих пор подружиться со всем этим, – указываю на муку, яйца и гору посуды, – но... – Но у меня все как обычно через задницу. – Неважно. Просто давай забудем этот пирог. Надеюсь, ты останешься жив. Ты мне ещё пригодишься. – Я усмехаюсь.
Чонгук не выпускает меня из рук, а наоборот ещё крепче прижимает к себе.
– Хочешь правду?
– Нет, хочу ложь.
Грудь Чонгука вибрирует от смешка.
– Кажется, я действительно уже чувствую слабость. В глазах темнеет. О, и холодный пот...
Я резко разворачиваюсь и встречаю его взгляд, полный веселья. Мне нравится, что он такой расслабленный. Даже лоб разгладился и не выглядит таким морщинистым, как раньше. Хотя коллагеновая маска все же не помешала бы.
– А теперь правду.
– Мне плевать, умеешь ты готовить или нет. Что меня действительно беспокоит, так это то, чем ты питалась на протяжении всего времени, что живешь во Флэйминге? – Вот теперь он смотрит хмуро.
Я почесываю висок.
– Ну... два последних дня твоя мама пыталась засунуть в меня все продукты из холодильника. Мия даже отдала мне заначку своего зефира. И Люк это видел! Представляешь?
– Ты уходишь от темы, – ровным тоном произносит Чонгук, скрещивая руки на груди.
Мускулы складываются на мускулы, создавая прекрасное сочетание мускулов. Я вновь пялюсь и не могу отвести глаз.
– Знаешь, это гипнотизирует, – я склоняю голову, а Чонгук специально играет мышцами груди. Резко отвожу взгляд и морщусь. – Не так уж и красиво. Не зазнавайся.
– Чем ты питалась, Лили?
– Макароны, сыр, мармелад, вода... Воздух? Говорят, воздух Монтаны действительно наполняет. Я не голодаю.
Чонгук хмурится еще сильнее. Морщины возвращаются на место. Я прикладываю ладонь к его лбу и пытаюсь разгладить их.
– Этот хмурый лоб... – ворчу, а затем встаю на носочки и мягко целую. На секунду у меня сбивается дыхание.
Это так... естественно. Вот так ворчать и целовать Чонгука в лоб. Это не про временные отношения. Не про то, что закончится через пару месяцев. Мы не обсуждали, что будет дальше. Кто мы друг другу, и как будем выбираться из запутанного клубка чувств. Это же чувства? Влюбленность? Не похоть?
Потому что только когда влюблен, ворчишь, но все равно целуешь.
Чонгук перехватывает мою ладонь и мягко прикасается к ней губами. Я все еще не могу поверить, что такой непробиваемый мужчина, может быть таким нежным.
– Мне не нравится, что ты ешь всякое дерьмо.
С этими словами он обходит меня, сгребает грязную посуду в одну кучу, а затем достает из холодильника продукты, которых хватило бы на целую армию.
– Я не хочу есть.
Чонгук поворачивает голову и скользит горящими глазами от моих голых ног до своего имени на футболке, подчеркивающей мои соски.
– Так уж вышло, что я умираю с голоду.
Я усмехаюсь и складываю руки на груди, чтобы прикрыться.
Чонгук цокает.
– Зря, мне нравится моя фамилия на тебе.
Мне тоже.
– Не отвлекайся. – Я подмигиваю ему, подхожу к раковине и начинаю мыть посуду.
Кухня заполняется шумом воды, скрежетом посуды и звуком соприкосновения ножа с разделочной доской. Я наблюдаю, как ловко Чонгук шинкует помидоры, и легким движением руки переворачивает бекон на сковороде. Его тело движется так плавно, непринужденно, будто он танцует. Он нечасто бывает таким расслабленным.
– Ты умеешь готовить?
Чонгук бросает на меня взгляд, приподнимая бровь.
– Делаю вид, что умею.
– В вашей семье это такая фишка? Делать вид. – Я вытираю руки после мытья посуды, а затем толкаю его бедром, чтобы он подвинулся и дал мне тоже какую-нибудь работу. – Твой папа делает вид, что читает газету. Люк делает вид, что чинит гараж.
Чонгук смеется и протягивает мне свежий багет. Он так вкусно пахнет, что я не удерживаюсь и откусываю.
– Да, видимо, у Саммерсов есть какой-то общий ген, отвечающий за лень.
– Ты не ленивый, – произношу с набитым ртом.
– Посмотри на мой разрушенный забор и заросший двор. – Чонгук вырывает из моих рук багет и вручает нож. – Нужно нарезать его, а не погрызть.
Я начинаю медленно и аккуратно работать ножом. К своему стыду, мне даже багет не удается нарезать красивыми кусками. Они получаются такими толстыми и кривыми, что их будет сложно засунуть в рот.
– Тебе просто не для кого было чинить забор и ухаживать за двором. Так же как и мне не для кого готовить. – Я так задумываюсь, что озвучиваю свои мысли в слух.
Чонгук замирает с яйцом в руке. Его плечи вновь сковывает напряжение. Вся его поза кричит о том, что он вновь закрывается на сто замков. И я отчаянно хочу открыть хоть один.
– Ты давно перестроил дом?
– Да, – отрывисто отвечает он, агрессивно разбивая яйцо. Затем он протяжно выдыхает, словно пытается себя успокоить. Я поглаживаю его по спине, задерживая ладонь между лопатками. – Семь лет назад. Моя бывшая девушка уехала из города, я прождал год, а затем мы с Томасом поделили его на две части. Мия недавно сделала здесь ремонт и... вот ты здесь. – Марк сглатывает. Его рука крепко сжимает венчик, которым он взбивает яйца на сверхзвуковой скорости.
Так значит она все такие уехала из города. И от него. Он ждал, что Дейзи вернется?
– Она...
– Дейзи. Ее звали Дейзи. Ну и зовут, – он хмыкает. – А то прозвучало так, будто она мертва.
Я киваю, продолжая любоваться уродскими кусочками багета. Чонгук хватает их и легким движением руки разрезает на более тонкие части.
– Хорошо. Так Дейзи не понравился твой ужасный забор, или она имела что-то против паутины на веранде? – Как бы между делом говорю я, чтобы Чонгук не напрягался еще больше. А то мне кажется, у него вот-вот лопнет вена на виске.
– И это в том числе. Я думаю... – Он делает паузу, выливая яйца на сковороду. – Я думаю, что сначала ей не нравилось то, как я ем. Потом то, как громко я дышу. Ее раздражали простые букеты цветов, она хотела каких-то модных коробок со странной губкой внутри. Которая, по моему скромному мнению, выглядит как заплесневелый кирпич. Затем ей перестала нравиться моя профессия. Она чувствовала себя под давлением.
Я хочу сказать: «Какого хрена?», ведь это не она бежала в огонь, но Чонгук продолжает:
– Дейзи хотела, чтобы я занимался чем-то «престижным». Модные костюмы, блестящая машина и все такое. Потом ей перестал нравиться Флэйминг. Ну и, в конце концов, стало ясно, что Дейзи совсем перестал нравиться я. – В его голосе слышится насмешка, но она такая болючая, что я втягиваю воздух.
Я собираю грязную посуду и встаю к раковине. Тишину между нами вновь заполняет шум воды.
– Дейзи была из Флэйминга?
– Да, мы вместе выросли. Мне всегда казалось, что Дейзи появилась на свет вместе со мной. Я не знал, что можно жить без нее. – Чонгук тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу. – Прости, мне не стоит говорить тебе такое...
– Все в порядке. – Прерываю его. – Я сама спросила и хочу знать.
Чонгук разворачивается и упирается бедрами в столешницу. Я подхожу, встаю напротив, и его руки сразу находят мои ягодицы.
– Я не хочу больше говорить о ней, когда мои руки на тебе. И смотрю я тоже только на тебя.
Ох... К такому мое сердце не готово.
Не думаю, что хоть один человек в моей жизни смотрел только на меня, а не на десяток других детей или же танцоров.
Я мягко касаюсь губами груди Чонгука и шепчу вопрос, который не дает мне покоя:
– Не будет ли нам слишком больно прощаться?
В моей душе бушует ураган противоречий. Я очень хочу почувствовать себя желанной, счастливой, любимой. Я хочу понять: какого это – проживать день за днем, греясь в лучах внимания такого мужчины. Но в то же время мне страшно... И страшно даже не за себя. Я уже сроднилась с этой странной недостающей деталью в моем сердце, которая не позволяет ему биться в полную силу.
Мне страшно за Чонгука. Я не хочу стать еще одной женщиной, которая не оправдает его любовь.
Чонгук приподнимает мою голову за подбородок. Его лицо выглядит расслабленным. Мне нравится, что когда он смотрит мне в глаза, то грозовая туча над ним рассеивается.
– Я никогда не скажу тебе прощай, городская девушка.
И его губы накрывают мои. Это сладкий, почти ленивый поцелуй, подсвеченный золотистыми лучами утреннего солнца Монтаны. Он пахнет, как семейный завтрак и... подгорелые яйца.
– Чонгук!
Я вырываюсь из его рук, отставляю сковородку и выключаю плиту.
– Говорил же, я всего лишь делаю вид, что умею готовить, – смеется он, выкладывая еду на тарелку. На самом деле, омлет почти не подгорел и все выглядит великолепно.
Неожиданно мы слышим, как кто-то яростно стучит в мою входную дверь. Чонгук отставляет сковородку, не проходит и секунды, как раздается крик Мии:
– Лиса Маршалл, почему тебя так давно нет в дурке?
Я давлюсь воздухом, а Чонгук хлопает глазами.
– Я знал, что ты сумасшедшая, – шепчет он. – Сбежала?
– Да, мы были с твоей сестрой в одной палате.
Очередной стук сотрясает дом. Только на этот раз во входную дверь Чонгука. Иисусе, эта женщина слишком сильная для своего размера.
– Чонгук! Мама скоро начнет расклеивать твои фотографии по всему городу, если ты не ответишь на ее звонки. – Пауза. – Там будут фотки, где у тебя усы.
Я чуть ли не хрюкаю от смеха.
– У тебя были усы? – шепчу я.
– Найди мне человека, у кого их не было. Даже у женщин они есть. – Он приближает свое лицо к моим губам, чтобы присмотреться.
Я бью его в плечо.
– Какой грубиян! У меня ничего нет.
– А еще там есть фотография, где у тебя грязные волосы по плечи, а сам ты выглядишь как глист! – продолжает Мия оповещать наших соседей и весь штат.
Чонгук бормочет себе под нос проклятия и идет к двери.
Я беру тарелку с едой и выглядываю из-за угла кухни как раз в тот момент, когда Мия припадает лицом к окну прихожей, словно ребенок в океанариуме. Ее глаза расширяются, а затем раздается восторженный визг, который слышен в космосе.
– Я видела тебя, Лиса! – Вновь оглушительный крик. Женщина не собирается сбавлять громкость. Марк открывает дверь, и она щебечет: – И чем вы, ребята, тут занимаетесь?
– Играем в шахматы, – ровно отвечает Чонгук.
Я заглушаю смех ладонью.
– Ты не умеешь играет в шахматы, – звучит мужской голос. И, если я не ошибаюсь, то это Нил.
– Ты никогда не играл со мной, чтобы знать это наверняка.
– Я играл. Ты отвратителен в шахматах, – фыркает Томас.
– Ты тоже не блещешь умом в этой игре, Томас, – цокает Лола.
Мамочки, сколько их там? Мия притащила с собой половину Флэйминга?
– Я умею играть. – Я могу различить самодовольство в голосе Люка.
Если не половину города, то точно половину семьи Саммерс.
Повисает молчание, где все собравшиеся ожидают ответа Чонгука.
Секунда.
Две.
Глубокий вдох доносится из коридора.
– Проваливайте. – И он захлопывает дверь.
Когда Чонгукпоявляется на кухне и пытается заговорить, громкий голос вновь прорезает воздух:
– Я просто предупреждаю, что от нас сложно отделаться.
Чонгук глубоко вздыхает, упирая руки в бока.
– А еще есть мама с папой... – Дальше голос Мии немного стихает, а затем она ведет диалог с кем-то другим. – Вы поехали есть пиццу? Я с вами.
Спустя три секунды она вновь припадает к двери, сотрясая ее и угрожающе шепча:
– Будь готов к нашествию родственников. За предупреждение ты должен мне... Я придумаю потом, что именно. Пока! Люблю тебя, братик!
Мы погружаемся в тишину.
Чонгук стоит и не решается заговорить, словно ждет ещё одно нашествие своей сестры. Я медленно жую кусочек бекона, а затем не замечаю, как и вовсе съедаю всю еду с тарелки.
– Ой, я совсем ничего не оставила тебе. – Смущенно прикасаюсь пальцами к губам.
Чонгук приближается ко мне ленивым сексуальным шагом.
– Я и не собирался есть. По крайней мере эту еду.
– Но ты сказал, что голоден.
– Однако я не говорил, чем именно хочу утолить свой голод.
Чонгук подхватывает меня и сажает на кухонный стол. Его руки тут же раздвигают мои бедра, а затем скользят выше, достигая груди. Мои соски напрягаются так сильно, что начинают болеть. Чонгук смотрит на меня, наслаждаясь тем, как я извиваюсь в его руках.
Я хочу поймать губами его рот, но он отворачивается и, тихо посмеиваясь, целует меня за ухом, а после переходит на шею.
– Даже не знаю, кто из нас на самом деле голоден, – шепчет он, продолжая мучать меня. – Чего ты хочешь, Лили?
Я чуть не прикрикиваю, когда его палец ласкает мое бедро, а затем задевает влажный участок ткани на трусиках.
– Чтобы твоя голова оказалась между моих ног, и ты занялся делом, пока в твой дом не вломилась чертова делегация Саммерсов.
Чонгук смеется раскатистым смехом, срывает с меня футболку, а затем выполняет мою просьбу.
Когда я выкрикиваю его имя, то не могу перестать думать о том, что хочу ещё больше таких завтраков.
Ещё больше его.