глава 21
Лиса
Два с половиной дня.
Два с половиной дня без ворчаний, угрюмых взглядов и морщинистого от недовольства лба, как у шарпея. Два с половиной дня без мычаний и хмыканья в кулак.
Время тянется так же медленно, как если бы я стояла в очереди в аэропорту. В такие моменты всегда кажется, что прошло уже сто часов, день сменил ночь и так несколько раз, но на самом деле прошло всего три минуты, и ты продвинулся лишь на сантиметр, чтобы сдать свой долбаный чемодан в багаж.
Также и сейчас.
Я постоянно нахожу себе дела, чтобы время шло быстрее, но когда останавливаюсь, понимаю, что прошел только час. И так час за часом по кругу.
Все это время я живу в доме Саммерсов. Их забавная семья стала моим спасением от тревоги, разъедающей сердце и мозг. Не думаю, что я хоть раз в жизни волновалась за какого-то так же сильно, как за Чонгука.
Справедливости ради, мне и не за кого было переживать. Так что прошу понять и простить мою внутреннюю королеву драмы за излишнюю эмоциональность.
– Л-ю-ю-к! – вопит Мия так, что Рид, читающий газету за обеденным столом, вздрагивает.
– Боже милостивый, пожалей отца. Моя нервная система уже и так пострадала от вас, детей, – ворчит он, делая глоток чая из огромной кружки размером с таз.
Что я успела выяснить о семье Саммерс:
У каждого есть своя необъятная кружка, из которой они пьют, как сказали бы в Англии: «вечерний чай». На самом же деле эта кружка путешествует по всему дому за своими владельцами. Рид называет ее «дежурная кружка».
Тут никто на самом деле не читает газеты. Рид просто делает вид, что чем-то занят, чтобы Элла не нашла ему другие, реальные, занятия.
В целом это касается не только газет. Вчера Люк делал вид, что ремонтировал крышу гаража. На самом деле он загорал и ел чипсы, которые своровал у Мии.
В этой семье нельзя притронуться к еде, чтобы к тебе не присоединились все остальные. Как только кто-то видит, что у тебя что-то во рту, звучит вопрос: «Что ты ешь?». Потом ты обязан предоставить отчетность и поделиться с остальными.
И последнее. Но, наверное, самое важное: все сразу замечают, что ты грустишь.
– Лиса, ради бога, они ушли не на войну, – стонет Мия, обнимая меня со спины, когда я уже минут пятнадцать мою одну тарелку и смотрю в пустоту.
– Я знаю, – выдыхаю и откладываю тарелку. – Прости.
– Почему ты извиняешься?
Я чувствую себя отвратительно, что все успокаивают меня, хотя именно эти люди должны переживать больше всех. Их сыновья и братья, самые родные люди на свете, рискуют жизнью. Я же знаю Чонгука и Томаса чуть больше месяца, но грущу так, будто провела с ними всю жизнь.
Моя чертова нездоровая привязанность к людям совсем не играет мне на руку. Я пожимаю плечами, но так ничего и не отвечаю.
– Ты привыкнешь. – Рид откладывает газету, за которой просматривал видео в телефоне. – В первое время Элла не спала ночами, когда они были на вызовах. А если учесть, что Чонгук и Томас могли работать в разные дни, то бессонница была частым гостем в этом доме. Человек – такое существо, которое...
– Ко всему привыкает, – заканчиваю я.
Рид кивает.
– Верно. К тревоге тоже привыкаешь. Так же, как и к тому, что твои дети выбрали одну из самых опасных профессий на свете. Намного проще гордиться ими, чем изводить себя.
Он прикрывается вновь газетой, из-за которой доносится голос комментатора, обозревающего футбольный матч.
Люк появляется на кухне, разводя руки в стороны.
– Что ты орешь на весь чертов штат?
– Язык. – Откуда ни возьмись появляется Элла и дает ему подзатыльник.
– Ты нагло сожрал мои чипсы? – рявкает Мия и хлопает ладонями по кухонному острову из древесины персикового цвета.
– На них не написано, что они твои.
– Могу поспорить, что если бы я сделала долбаную гравировку, ты бы все равно их сожрал, как наглый вор. Кем ты и являешься.
– Последние новости, все что находится в этом доме... – Он делает драматичную паузу и обводит кухню рукой. – Общее. Даже твой шампунь и, возможно, бритва.
– Что? – задыхаются от шока Мия и Элла.
Люк выглядит таким довольным, будто стал первооткрывателем нового материка.
– Возможно, я пару раз перепутал...
– Ах ты паразит! Ты не можешь быть моим братом. Томас и Чонгук никогда себе такого не позволяли. Так и знала, что ты подкидыш.
Я смеюсь вместе со всеми над истерикой Мии, пока не слышу последнюю фразу. Мое тело вздрагивает, словно меня ударили.
Да нет... ты не можешь быть такой нежной, Лиса.
Это просто фигура речи.
Как и любое действие, мое поведение не ускользает ни от одного члена этой семьи.
– Что с тобой, милая? – Элла подлетает ко мне,
как мама-пчелка и начинает кружить, прикладывая ладонь к моему лбу. – Ты такая бледная. Рид, оторвись от своего проклятого телефона и налей воды. Я в курсе, что ты не читаешь газету!
– Все в порядке. – Я улыбаюсь и сжимаю руку Эллы. – Видимо, просто не выспалась.
– Конечно не выспалась. Я слышала, как ты бродила всю ночь. И ты очень плохо ешь.
– И правда, – задумывается Мия. – Ты не брала в рот ничего сладкого уже пару дней.
Она подходит к кухонным шкафам, опирается коленом на столешницу, чтобы дотянуться до самой верхней полки, и начинает вести раскопки. Отодвинув банки, лезет в контейнер с мукой и достает зефир.
– Люк, ты сейчас же забудешь, что видел мой тайник, иначе мне придется стереть тебе память, как в людях Х.
Я не могу не улыбнуться. Эти двое – находка для какого-нибудь комедийного сериала.
– Вот, это лучший зефир во всей Монтане. Что уж, он лучший во всем мире. – Говорит Мия, спускаясь обратно и протягивая свое сокровище.
– Но он же твой. Все правда хорошо, мне...
– Сядь за стол и съешь чертов – прости, мама – зефир. – Мия гневно упирает руки в бока. Ее темные, вьющиеся волосы угрожающе торчат в разные стороны.
Я сажусь, ради своей же безопасности.
Вся семья располагается за столом, одной рукой они подпирают подбородок, а другой держат «дежурную кружку».
Я откусываю кусочек зефира. Чуть ли не стону от того, какой он нереально нежный.
– Скажи? Великолепно. – Мия ждет моей реакции.
– Великолепно. – Подтверждаю я.
Все продолжают сидеть и смотреть на меня, но при этом я не ощущаю себя на допросе.
Знаю, они ждут ответов или хоть что-то, что может объяснить мое неадекватное поведение.
– Я выросла в приюте. – Говорю я под аккомпанемент хлюпающих звуков, когда все отпивают чай из дежурных кружек.
Я ни разу не затрагивала эту тему с Мией и Лолой. Это известно только Чонгуку, и в моей груди расцветает нежный цветок от осознания, что он никому не рассказал. Как и всегда, он держал в безопасности не только меня, но и мои тайны. Оберегал мои шрамы.
– О, милая... – начинает Элла.
Я прерываю ее взмахом руки.
– Все в порядке. Я не хочу, чтобы вы переживали обо мне, когда вам есть о чем волноваться. Ваши дети, в конце концов, рискуют жизнью. Просто до сих пор мне самой не удается понять и контролировать свою реакцию на некоторые... обычные вещи.
Мия ударяет себя по лбу.
– Я такая дура.
– Нет, – стону я. – Ты сказала это в шутку. Все в порядке.
Просто я не в порядке с самого рождения.
– А я считаю, что ей все-таки нужно принести мне извинения. – Люк деловито постукивает указательным пальцем по столу. – Письменные.
– Заткнись, Люк, – шипит Мия
Чем больше я жую зефир, тем сильнее расслабляюсь. Элла наливает мне чай и спустя некоторое время, тревога и вовсе отступает.
– Лиса, прости за вопрос, но твои родители, они... – Видно, что Рид не решается продолжить, но все же хочет получше узнать меня.
– Живы. Они оба живы.
Элла в сотый раз потирает сердце. Уверена, эта милая, ранимая женщина из тех матерей, которые перегрызут любому глотку за своего ребенка, поэтому ей сложно понять поступки моих родителей. А точнее – мамы. Если ее можно таковой считать.
Мой телефон начинает вибрировать, и, взглянув на него, я поражаюсь чуйке этого человека. Эта женщина всегда звонит именно в те моменты, когда во мне бурлит особая ненависть к ней.
Сбрасываю звонок и возвращаю свое внимание к людям, которым от Лисы Маршалл нужны не только деньги раз в квартал.
– Почему тебя не удочерили? – интересуется Элла, добавляя какие-то успокаивающие капли в чай.
– Когда я была маленькая, то службы опеки все еще надеялись на то, что моя семья образумится, исправится и все такое. Родные приходили раз в две недели и смотрели на меня, словно я была каким-то животным в зоопарке. А служба опеки навещала их. Я росла, ничего не менялось. В конце концов, моя семья и вовсе отказалась от меня. Наверное, я не особо их впечатлила. – Пожимаю плечами. – А дальше были семьи... у кого-то я задерживалась чуть дольше, у кого-то чуть меньше, но в конечном итоге возвращалась в приют. Чем старше я становилась, тем труднее было найти мне семью. Так я и дожила до совершеннолетия.
Элла и Рид задают еще множество вопросов, а я чувствую себя на удивление спокойной, когда рассказываю и делюсь своими чувствами и воспоминаниями.Чонгук прав, в этом нет ничего стыдного. Это просто мое прошлое, моя жизнь.
Моя история.
В ней много плохого, но сейчас я делаю все возможное, чтобы встречать на своем пути только хорошее. Возможно, я уже прошла все черные жизненные полосы, которые мне полагались?
Я рассказываю о канализации и моей никудышной матери. Мия успокаивает Эллу, которая захлебывается слезами, а Рид отводит Люка в туалет, потому что его резко начинает тошнить.
– Такой нежный мальчик, – воркует Мия, когда они возвращаются. Она прижимает голову Люка к своей груди и целует его в висок.
От ненависти до любви, как говорится...
– Получается, ты не знаешь, кто твой отец?
Знаю.
– Не совсем. Мама рассказывала о нем, когда навещала меня в приюте. Но я не так много помню.
Поэтому, когда мне было семь лет, я записала все самое основное и хранила этот клочок бумаги с детским неразборчивым почерком так долго, что чернила начали размываться.
– Почему они позволяли этой женщине с тобой общаться? – возмущается Элла, агрессивно откусывая печенье.
– Она понесла наказание, прошла необходимое лечение. Якобы раскаялась... ненадолго. Поэтому могла вновь претендовать на опеку.
Мама приходила ко мне редко, но метко. Это было и в детстве, и в юности, и сейчас. Благо у этой женщины нет ни пенни, чтобы добраться до Монтаны.
Я даже дышать стала легче, когда въехала в Америку и избавилась от ее токсичной ауры.
– Скажи мне свое любимое блюдо. – Говорит Элла, когда я помогаю ей убраться на кухне.
– Яблочный пирог. – Улыбка сама собой появляется на моем лице.
Элла сужает глаза и смотрит на меня с весельем. Безусловно, она проводит параллель между мной и Чонгуком.
– Нашлись два одиночества.
Я прикладываю ладонь к пылающей щеке.
– Наверное.
Перед тем как я ухожу на работу, Рид и Элла крепко обнимают меня, а затем говорят:
– Приходи к нам, когда... Да когда захочешь. Комната, в которой ты жила эти дни, останется за тобой. – Я открываю рот, чтобы ответить и сказать, что это слишком, но они еще больше шокируют меня следующими словам: – Мы всегда хотели пятерых детей.
Моя грудь горит. Я сжимаю губы и глубоко дышу, чтобы не броситься к ним на грудь и не зарыдать.
Может быть, я приехала во Флэйминг не за мечтой, а за семьей?
***
Когда я иду по улицам города после тренировки, мне кажется, что вокруг меня жужжит рой пчел.
Разговоры.
Сплетни.
Их так много, что хочется заткнуть уши.
«Говорят, что сгорела вся западная часть хребта.»
«Слышал, одного из парней забрали на вертолете. Весь обгорел.»
Я жмурюсь и делаю глубокий вдох. Теперь понимаю, почему все эти дни родители Чонгука не выходили из дома. Здесь невозможно оставаться спокойным, даже если не веришь в эти слова.
«Они настоящие герои.»
Правда.
«Чонгук лучший капитан. Он знает, что делать.»
Правда.
«Чонгук напыщенный индюк, который не может связать двух слов.»
Ложь.
Я останавливаюсь и смотрю вслед двум мужчинам, бросивших эту фразу. Хочется запустить в их головы бутылку воды, которую я изо всех сил сжимаю в руке.
Я вновь жмурюсь, только на этот раз от пламенного солнца. Сегодня такая жарища, что еще чуть-чуть и подошва моих босоножек расплавится.
«Да? Не может быть? Ну слава богу. Я уже думала они никогда не вернуться.»
Я поворачиваюсь на голоса, доносящееся из открытой двери салона красоты.
«Чонгук сказал, что они успели вырыть траншею, но им пришлось добираться до самого дальнего аванпоста.»
Я врываюсь в салон красоты, как одичалая.
Администратор испуганно смотрит на меня, а затем переводит взгляд на... Джемму. Конечно же, она знает больше.
Я расправляю плечи и делаю вид, что зашла сюда не потому что бросаюсь на всех, кто говорит «Чонгук».
– Я хотела узнать... – Поворачиваюсь к администратору. – Делаете ли вы педикюр?
– Д-да. – Заикается она. Видимо, я действительно выгляжу дико.
Я возвращаю взгляд к Джемме, которая смотрит на меня с опаской. Боится, что я вырву у нее парикмахерские ножницы и устрою дебош?
– Спасибо. Запишусь к вам... – Никогда. – Через пару недель.
Я разворачиваюсь, чтобы уйти.
– Лиса! – окликает Джемма. Я поворачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом. – У тебя все хорошо?
Да. Нет. Не знаю.
Я просто хочу сесть на свою веранду со своим хмурым мужчиной.
Мне плевать, что он на самом деле не мой.
Когда мистер Июль на моей веранде, он принадлежит только мне.
Я просто киваю и ухожу.
Бегу со всех ног домой.
Неужели он позвонил Джемме? Они друзья, это вполне логично. Так ведь? Мое глупое сердце не согласно. От ревности оно готово пробить грудь и поджариться на этом раскаленном асфальте.
Я добегаю до дома за считаные секунды.
Машина Чонгука припаркована на его подъездной дорожке.
Он в порядке.
Он жив.
И теперь я могу задушить его своей злостью.
Мои агрессивные шаги грохочут подобно дроби барабана. Я размахиваю руками, будто направляюсь маршем на войну.
Мой кулак ударяется об его дверь.
Больно.
Стучу чуть слабее.
Никто не открывает.
Стучу еще раз.
И еще раз.
Пинаю дверь.
Все еще без ответа.
Захожу в свою дверь, быстро пересекаю коридор, кухню и оказываюсь на веранде. Из меня вырывается резкий прерывистый выдох, похожий на скрежет металла.
Чонгук сидит в моем кресле. Ждет ли он меня?
Его глаза закрыты, веки подрагивают от неглубокого сна. Около шрама на виске виднеется новая ссадина, покрытая коркой.
Я подхожу к нему, аккуратно касаюсь волос, чтобы лучше рассмотреть рану, и стараюсь не дышать. Вроде бы выглядит не так плохо, но все равно не очень приятно.
Чонгук резко распахивает глаза и хватает меня за запястье. Я подпрыгиваю на месте, пульс ощущается в каждой клетке тела. У меня стучит в ушах, болит в груди и так пусто в животе, что мне не удается подобрать слов, чтобы сказать...
Я скучала. Я благодарю бога, что ты жив.
– Привет, городская девушка. – Голубые глаза Чонгука, похожие своим цветом на лед, должны меня охладить. Но все наоборот. Я нагреваюсь, слово поднесла руки к костру. У меня покалывает все тело.
– Привет, мистер Июль, – с дрожью выдыхаю я.
Чонгук встает во весь рост, возвышаясь надо мной, как тот горный хребет, который он спасал. Я хватаю его за футболку, сжимая ткань в кулаке. Мне хочется придушить его и зацеловать одновременно. Не удивлюсь, если вокруг меня клубится пар от гнева, смешанного с яростным желанием оказаться в руках этого мужчины.
Обними меня, чертов кусок льдины!
– Давно не виделись. Больше так не пропадай, – яросто шепчу я.
– Не могу обещать. Такая работа. Жизнь непредсказуема. – Он хмыкает и делает глубокий вдох, сжимая ладони в кулаки. А когда переводит взгляд на мои губы, то так и не выдыхает.
Неожиданно я осознаю, что даже если все кругом временное, мне хочется, чтобы Чонгук Саммерс был моим. Даже на чуть-чуть. Потому что это намного лучше, чем не иметь его вовсе.
– Получается, нужно ловить каждый момент.
И я целую его. Так крепко и всепоглощающе, что меня не оторвать от него даже силой. Мои руки обвивают его шею, а пальцы погружаются в мягкие густые волосы на затылке. Наш поцелуй отчаянный и голодный, наполненный страхом и облегчением одновременно.
Его большие ладони скользят по моему позвоночнику, очерчивают ребра, а затем обхватывают лицо. Наши языки наконец встречаются, и я издаю тихий вздох, который Чонгук тут же вбирает в себя, как запретную сладость.
С гортанным стоном Чонгук подхватывает меня на руки, а я обиваю его талию ногами. Он усаживает меня на наш заветный заборчик веранды, разделяющий не только территорию, но и два совершенно разных мира, которые каким-то образом столкнулись. Столкнулись так сильно и неожиданно, что полетели искры.
Затем прекрасный ветер Монтаны превратил эти искры в пламя.
Чонгук спускается влажными поцелуями вниз по моей шее и прикусывает ключицу. Я всхлипываю от нарастающего возбуждения, разрывающего меня на части. Крепче обхватив ногами талию Чонгука, прижимаюсь тазом к его впечатляющей эрекции.
Мы стонем так громко, что, вероятно, нас слышат соседи.
Я замираю.
– Соседи! —шиплю я, пытаясь оторвать от себя губы Чонгука, подобные греху.
– За нашим домом никого нет, – Чонгук совершенно не собирается прерываться и проводит носом по моей шее, потом за ухом, овевая чувствительное место горячим дыханием и возвращаясь вновь к губам. – Да и мне, если честно, плевать, они могут вести долбаный прямой эфир с места событий, и я все равно не перестану тебя целовать.
Он прерывает мои возражения подаваясь бедрами вперед и скользя членом по клитору в мучительном, но таком сладком темпе. Я дрожу, будто от холода, но все равно горю каждой клеткой своего тела.
– Ты нужен мне, – хриплю и пробираюсь ладонями под его футболку.
Кончики пальцев касаются гладкой горячей кожи и исследуют каждый рельеф тела.
Чонгук крепче прижимается ко мне, словно не хочет отстраняться даже для того, чтобы снять эти дурацкие вещи, которые определенно затрудняют мои исследования всех вершин и холмов его мускулистого торса.
– Что будет дальше? – Спрашивает он, слегка оторвавшись от моих губ. – Насколько я тебе нужен? На месяц? На два?
Я сглатываю, потому что не могу дать ему ответ. Потому что не могу дать этот ответ сама себе.
– Мы можем попробовать пожить только настоящим днем? Я знаю, что ты нужен мне сейчас. Что ты был нужен мне все те дни, когда бегал по лесам и боролся с огнем. Я не могла есть мармелад, потому что он напоминал о тебе. Я не хотела делать тебя воспоминанием. Не желала, чтобы ты оставался в прошлом. Я хочу, чтобы ты был настоящим. Я нуждаюсь в тебе даже тогда, когда ты рядом.
Чонгук стискивает челюсть, словно ведет борьбу с самим собой, а затем с первобытным рычанием его губы вновь оказываются на моих. Руки срывают мой топ за считаные секунды. А затем и лифчик, который приземляется на наше любимое кашпо.
Чонгук слегка отстраняется, чтобы обвести стеклянным от похоти взглядом мои плечи, грудь, живот. Он скользит по талии, пересчитывает мозолистыми пальцами ребра, а затем прокручивает сосок. Я тихо вскрикиваю от легкого жжения, распространяющееся в груди. Пульсацией между бедер начинает затуманивать рассудок.
Я снимаю с Чонгука футболку, исследую каждый доступный участок тела, затем наклоняюсь и скольжу сосками по его бронзовой коже. Дрожь пробегает по его плечам, а следом проступает россыпь мурашек.
Есть что-то особенно в том, что такого непробиваемого мужчину можно подвести к краю. Заставить его терять контроль.
Покрываться мурашками. Дрожать.
– Ты боишься меня, капитан?
– До смерти. – Чонгук неожиданно подхватывает меня на руки, а затем перекидывает через плечо. Шлепнув меня по заднице, он пробирается ладонью под шорты и накрывает ягодицу. – Но если и умирать, то только от рук Лисы Маршалл.
Я смеюсь, пока он перелезает через наш забор и несет меня к себе в дом, как пещерный человек.