11. Колыбельная.
Прошла неделя. Дни были заполнены молчаливым компромиссом. Том продолжал приносить еду. Билл продолжал ее принимать. Иногда они ужинали вместе, в библиотеке, заваленной картами и отчетами. Разговоры вращались вокруг дел: поставки руды, беспокойство на границах Агриппы, ремонт дорог. Но между сухих строк проскальзывало нечто иное.
— Здесь, на этой карте, — как-то раз Том ткнул пальцем в извилистую линию реки, — мы с братом чуть не утонули в детстве. Полезли за яйцами птицы-феникс. Нашли только мокрую курицу.
Билл, изучавший донесение, поднял взгляд.
—Птица-феникс? В МириДиане?
—Преувеличиваю, — Том усмехнулся. — Но курица была очень злой. А ты? Ты вообще в детстве куда-нибудь лазил? Или тебя с пеленок учили, как правильно держать вилку?
Билл отложил перо. На его лице мелькнула тень улыбки, быстрая, как вспышка молнии.
—Был один шпиль. На самой старой башне. Говорили, там гнездится ледяной феникс. Настоящий.
—И? — Том подался вперед, упираясь подбородком в руку.
—И я туда забрался. И нашел там полусгнившее гнездо и скелет огромной хищной птицы. Возможно, орла. Не очень романтично.
—Зато честно, — хмыкнул Том. — А тебя наказали?
—Две недели в комнате без десертов, — ответил Билл, и в его голосе прозвучала легкая, почти ностальгическая грусть. — Отец сказал, что принц не должен вести себя как мальчишка.
Том смотрел на него, и впервые увидел не Принца СирЭна, а мальчика, который скучал по десертам. Это было откровение.
Еще одним шагом стала музыка. Том, изнывая от тоски по дому, однажды застал Билла за клавесином. Он не играл что-то утонченное и придворное. Это была простая, меланхоличная мелодия, повторяющаяся и завораживающая.
Том прислонился к дверному косяку и слушал, пока тот не закончил.
—Это народная? — спросил он.
Билл вздрогнул и резко захлопнул крышку инструмента.
—Да. Колыбельная. Ее пели в деревнях, чтобы дети не боялись долгой ночи.
—Спой, — попросил Том.
Билл посмотрел на него как на сумасшедшего.
—Ни за что.
—Тогда сыграй еще раз.
И, к своему удивлению, Билл снова открыл клавесин. И заиграл. Том слушал, глядя в окно на вечные тучи, и впервые эта музыка не казалась ему чужой. Она была просто... грустной.
Переломный момент наступил в одну из ночей, когда Тома снова разбудил кошмар. На этот раз он был особенно сильным — песок забивал рот и нос, нечем было дышать. Он вскочил с кровати, сердце колотилось, как птица в клетке. Не думая, набросив на плечи плащ, он вышел в коридор. Его ноги сами понесли его в сторону покоев Билла.
Он не был уверен, зачем он идет. Просто сидеть в одиночестве с этим ужасом было невыносимо.
У двери он замер. Что он скажет? «Мне приснилась буря»? Звучало по-детски. Он уже хотел развернуться, когда дверь тихо открылась. Билл стоял на пороге, бледный, с запавшими глазами. В руке он сжимал потухшую свечу.
— Ты... — начал Билл, и его голос был хриплым от сна. — Я почувствовал... тревогу. И жар. Как будто в коридоре горит костер.
Том понимающе кивнул. Он забыл, что его страх, его паника могли пробиться через ту самую связь, что будоражила «Наследие» Билла.
—Кошмар, — коротко объяснил он. — Буря.
Они стояли друг напротив друга в темном, холодном коридоре. Никто из них не знал, что делать дальше. Прикасаться? Обниматься? Это было бы слишком, это разрушило бы хрупкие границы, что они только-только выстроили.
— Пойдем, — наконец сказал Билл, отступая назад и позволяя Тому войти. — Я... тоже не могу спать.
В его покоях горел камин. Билл подошел к столу и налил в две серебряные чаши воды из кувшина. Он протянул одну Тому. Их пальцы ненадолго встретились. Рука Билла была холодной, но прикосновение не было брезгливым. Оно было... выжидающим.
— Расскажи, — тихо сказал Билл, опускаясь в кресло у огня. — Про бурю.
И Том рассказал. Не как принц, а как человек. О чувстве беспомощности, о страхе быть погребенным заживо, о тоске по твердой земле под ногами. Он говорил, а Билл слушал, не перебивая, его темные глаза были прикованы к лицу Тома.
Когда Том закончил, в комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев.
—У меня тоже есть такой сон, — медленно начал Билл. Он смотрел на огонь, а не на Тома. — Я падаю. Не в бездну. А в небо. Оно темное, бездонное, и я лечу вверх, а вокруг — только холод и звезды. И я знаю, что если перестану бороться, то улечу навсегда. И никто меня не найдет.
Он посмотрел на Тома, и в его взгляде была та самая уязвимость, что Том видел на арене, но теперь ей не было места стыду.
—Это чувство... одиночества, — прошептал Билл. — Хуже любого монстра.
Том почувствовал, как в его груди что-во сжимается. Он видел отражение своего страха в глазах другого человека. Не того, кого он считал своим противником, а того, кто, как и он, был пленником собственной судьбы.
— Мы же не дадим друг другу улететь, — хрипло сказал Том. — Или утонуть в песке.
Билл не ответил. Но он и не стал отрицать. Он просто смотрел на него, и в глубине его глаз, впервые за все это время, Том увидел не лед, не страх и не гнев. Он увидел тихую, измученную надежду.
Они не прикоснулись снова. Они не обнялись. Они просто просидели до рассвета в молчаливом согласии, слушая, как бушует буря снаружи и как тихо угасает огонь в камине. Но когда первые лучи серого утра пробились в окно, Том почувствовал, что что-то изменилось. Что-то важное. Стена между ними не рухнула. Но в ней появилась дверь. И теперь оба они знали, где находится ручка.