Танцы на родной крови

Это было туманное утро, это было начало сентября. Я видела перед собой окно автомобиля и нескончаемый лес. В моих руках были цветы — завявшие и скучающие лилии.Это был жёлтый цвет. Цвет ожидания и тревожности.  Это была бесконечная трасса в никуда, ведущая меня не в неизведанную неизвестность.

Мне не хотелось туда ехать и у меня вовсе не было никакого желания оказаться где-то ещё, в каком-то сексуальном рабстве. Но был ли у меня выбор?

Мы ехали то вниз, то вверх. Из горы в гору. Я видела двадцать три развилки за всю дорогу, но так и не поняла в каком я штате.

Я знала, что я буду агентом. Я знала, что мне будет страшно. И мне было страшно сейчас. Мне хотелось выйти и убежать в глубину леса, там и быть съеденной медведем, лишь бы не страдать месяцами от заточения. Для меня жизнь и вовсе уже не имела особого смысла, поэтому мне нечего было терять. Я смирилась с нелюбовью и моя мечта была разрушена.

В этот день — я хотела покончить с собой. Я не боюсь суда Божьего или Дьявола перед своей душой, ведь на Земле страшнее чем вверху или снизу. Либо вверха и низа нет, существует лишь земля и полная темнота.

Смерть — это переход на новый этап, на новую жизнь. Правда, с другими привилегиями.

Смерть — это мой единственный выход из мира.

Но я не хочу казаться вам печальным мессивом, но моя жизнь настолько грустна, что я от неё устала и не хочу её продолжать сегодня.

И все вы знаете почему..

***

Горы полностью скрылись за туманными облаками, что накрывали верхушки ёлок и сосен. Запах хвои ударил мне в нос. Смерть была всё ближе, как только выше машина поднималась вверх. За всю дорогу отец даже не заговорил со мной ни разу, а лишь смотрел на меня через салонное зеркальце. Он видел меня плачущей, но мои слёзы не вызывали у него жалости и отцовской любви. Мой отец фашист.

Слёзы упали на белое платье, как клякса крови на той подушке. Машина резко затормозила и поднялся туманный столб пыли, что эти врата закрыл от моих глаз. Я стёрла слёзы с глаз. Сердце всё билось чаще,  уголки губ так и тянулись вниз в желании истерично расплакаться.

Я закрыла глаза и молилась Богу.

Отец смотрел на мои дёргающиюся губы во время мольбы и всё же, вышел. Без слов. Я вышла без его помощи, а после он просто дал мне мой чёрный чемодан в руки.

Это был лагерь-интернат для проблемных подростков «ДримВуд». Слева — трасса, справа — бесконечный сосновый лес, да мамонтовые деревья.

Я осталась одна.

Отец бросил меня, потому мне его так называть особо и не хочется.

Территория лагеря оказалась пустой. В далеке, где-то на горизонте были деревянные, типичные американские маленькие домики. Знакомый взгляд оставил след на моей спине, от чего я остановилась и обернулась. Ветер резко перестал быть настолько сильным в горах. Всё остановилось, перемешались взгляды и мне перестало быть страшно. Я увидела своими глазами причину дальше жить. Это было моим спасением и искуплением. Мои коленки подкосились от вида божественной красоты. Он выглядел как сам Иисус, намного лучше чем тогда. Дыхание остановилось. Я не знала, что сказать. Я просто молча смотрела на него в ожидании, когда его уста распахнуться и посмеют сказать лишь слово и оно будет мне таким знакомым. В его глазах было много сияния, пока мой взгляд продолжал быть таким же непорочным и отчаянным.

Я всё держала в руках жёлтые тревожные лилии и смотря на них, я лишь проронила с своих уст:

— Вам нравятся мои цветы?

Молчание..

Ветер задувает в спину.

— Нет. Не нравятся.

От его слов на моём лице появилась ухмылка от полученного ответа, впрямь как из любимого романа..

Быстрым движением рук — я их выкинула в сторону, отворачиваясь в противоположную сторону от глаз Его, уходя хоть-бы куда.

— Спасибо. —  Виктория с самодовольным лицом, смотрящим на него со спины.

— Неужели мне нужно идти за вами по пятам, что бы вы сказали хоть-бы слово в мой адрес, кроме книжных вопросов и остановились наконец? — кричал в след он ей, лишь бы она обернулась.

Виктория остановилась, но всё также оставляла смотреть ему на свою спину. Только красивая спина в черном пальто и белоснежномном платье..

Решение было принято:

Отчаянные глаза будут спрятаны.

Руки Давида коснулись плечей и обвели их, нежно касаясь белокурых волос, а после спустились вниз и быстрым движением выхватили чемодан. Взгляд вновь упёрся в меня.

— Мне вам стоило рассказать правила и провести вас до ваших «покоев», так как я главный советник директора, а также «Вожатый». Я за всем наблюдаю, всё отслеживаю и не позволяю никому ничего плохого сделать.

— Пожалуйста, прошу вас, перестаньте на меня так смотреть — вы проедаете мне мозг. Мне вовсе всё понятно, как и вам. Отдайте мне мой чемодан, пожалуйста.

Молчание.

Вновь подул холодный ветер.

— Нет. — твёрдо отчеканил он. — Вы прежде всего дама и моя ученица, тяжести таскать не будете. А смотреть на вас — для меня одно удовольствие. Я не был бы тем, кем я являюсь, если бы не наблюдал за вами, как сейчас..Поэтому..

И он всё рассказывал мне о правилах. Телефон на улице. В лес не ходить, с учителями не флиртовать(через чур глупо это слушать с его уст), с мальчиками не целоваться. Учиться и участвовать во всех меропритиятих. И он мне не переставал говорить, всё продолжал и продолжал.

Территория лагеря закрытая и охраняемая, поэтому не осмелишься сбежать. И всё же, у меня было много вопросов, но я не хотела портить этот красивый флирт под сильными горными ветрами.

Мне бы очень хотелось верить, что он позволит мне делать всё запрещённое. Всё, что только можно — с ним. Мне захотелось стать его малышкой.

У него красивый голос, красивые руки, красивый нос, красивые губы, красивые брови и божественные глаза. Ярковыраженные скулы делали эту внешность более зловещей, но он не терял сияния своих хамелеонных глаз. Божественнях, ярких и искренних глаз.

Я его вовсе перестала слушать. Мне было вовсе не интересно. Мне были не интересны все эти глупые и никому не нужные правила, мне нравилось пропускать информацию мимо своих ушей. Я лишь кивала и делала вид, что слушаю.

Так мы и пришли к моему домику.

Очень не долго медля, очень быстро я попередила быстрыми словами, пытаясь ухватиться за сей момент и не упустить его. Не упустить эту смелость и навалившеюся возможность, лишь бы договорить те слова, что продумывала и очень долго выдумывала. Если мой писатель внутри будет молчать — он умрёт, окончательно вместе с тайной мечтой.

Я вовсе не знала этого человека, но он мне казался слишком родным после многих лет жизни в голове. Сейчас, я живу в тетради. Я проживаю, то что о чём хотела написать в свои 13 лет, потому этот текст знаю наизусть с долгих пор, с той встречи и с той смерти, когда жизнь прервалась на до и после.

— Будьте добры, вы говорите со мной только.. Приходите ко мне холодными и одинокими вечерами. Я очень сомневаюсь, что найду что-то достойное здесь, разве что, кроме вас. Вы очень эрудированны. Мне нравится ваша речь. Она такая..Ваша речь такая..— говорила я, крутя пальцем в воздухе, пытаясь подобрать подходящее слово на английском языке, что будет описывать этот итальянский акцент и идеальное владение свои языком и голосом.

— Какая же? — спросил Дамиано, крутя так же само пальцем в воздухе, задирая голову вверх, кивая и довольно-язвительно подыгрывая моему поведению и ужасному знанию английского языка. Такое поведение меня заводило и одновременно раздражало, от чего я и встала на носочки — лишь бы добраться до ушей. Обсохшими губами нежно прикасаясь к мочке уха. Для шестидесятых, подобное поведение — табу, но для Виктории не было этих рамок. И тогда, сквозь зубы, нежно трогая его шею, она тихо прошептала ему на ухо в этом деревяном дверном проёме:

—  Чудесная речь. Вы идеально работаете языком. — и отстранилась. И ничего умного не было сказано. Это всего лишь возможность потрогать его.  — Поэтому, разговаривайте со мной. И не нужно считать меня за кого-то плохого — я могу быть вам хорошим другом, но это тоже не важно. Приходите, если будет желание. — ангельский взгляд уже тут же окинул его и уже я мяла свою шляпу в руках в ожидании верного ответа. Я нервничала.

— Тогда обязательно, Виктория.

Вновь эта дура сбивает его со слов:

— Только, прошу вас.. Никогда не делайте вид, что вы ничего не знаете.  Будьте честным со мной, но не всегда. Верьте тем, кого давно знаете, а то.. Снаружи — ангел, внутри — дьявол. Но вы меня вроде бы давно знаете, но не так давно. Вы знаете о чём я вам говорю. Пообещайте это самому себе, но ни в коем случае мне. Ничего не говорите мне, ничего не обещайте мне. Давайте поиграем в игру.  — сказала Виктория, закрыв перед его носом дверь. Диалог резко прервался и казалось, что Виктория даже не хочет давать ему и слова. Взгляд упал на небольшую комнату, схожую на номер в отеле чуть ниже среднего класса. Хорошая кровать, письменный стол, лампа, деревянные стелажи для книг, проигрыватель, одна тумбочка и большое окно. Вид на небольшую поляну и вечноезелёный лес, полный ёлок. Это было красиво, как и казалось Виктории, её поступок. Этот разговор ей пришлось выдумывать годами, но половины выдуманного — она так и не сказала. Он всё знает и понимает. Поэтому, здесь обманывать они будут друг друга с честностью и пониманием, даже с заботой.
Но мне так не нравилось и нравился мой поступок. Я вовсе не смогла понять, зачем я захлопнула эту дверь и не позволила дать ему ещё слов?

Может оно так и нужно?

Во-первых — зачем?..
Во-вторых — почему?

Почему это происходит сейчас?
Почему это происходит со мной, а не с кем то другим?
Может быть даже, более лучшим чем молодая неглупая я. Я не знаю, наивна ли я на самом-то деле. И мне кажется, что я вообще ничего не знаю. И он ничего не знает.
Он знает, почему и зачем, но он ничего не знает. Если бы я сказала, что я всё знаю — я была бы полной наивной и глупой дурочкой. Я ничего не знаю, но при этом это всё такое же инфантильное, как наши поцелуи.

«случилась большая победа, но она испытала разочарование!»

Опустошение и траур, ведь хотелось одновременно и большей любви, но так был прекрасен этот нелёгкий оскорбительный флирт. Это была сладкая ложь в лица друг друга. Обман. Я плохой рассказчик, раз не могу рассказать о тех ощущениях присущих этой непонятной и нездоровой любви из неоткуда. Откуда?
У меня не было любви с января, июня и июля.
У меня любви не было никогда.
Всё же, мне нечего здесь делать, кроме того, как крутить этот бессмысленный роман.

Забыть всё, а после вспомнить и сожалеть.

***

Белая ночь спустилась на ДримВуд и я искушалась своими же руками, устраивая радости своей плоти. Все мои мысли погрузились в одного мужчину — в него. Я была влюблена ещё больше, но смогу ли я быть с ним сейчас? Сможет ли он меня любить, такую? Я с ним даже никогда и не бывала вместе, но мой идеал никогда не желал смениться. Он оставался одним. Он оставался моим искуплением и утешением Раз и Навсегда. Я представляла его с собой, в этой смятой и холодной постели, чтобы он смог со мной сотворить.
Мне хотелось назвать Его своими самым желанным Любовником. Я была ближе к искуплению, чем к смерти.
Искуплением моим был — оргазм на выстрел, такой, каким он никогда не был.
Он был желанным, а не требовательным.
И мне всё же, так хотелось, чтобы здесь был Он.

«Поцелуй в шею, и Давид всё ближе поцелуями к моей груди. Ноющей и плачущей, потому что у неё давно не было любви. Да и вовсе не было. Губы были всё такими же вечно распахнутыми, надутыми и они не заставляли ждать поцелуев. Они были мокрыми, что сверху, что снизу. Губы — рай, плоть — ад. Адские муки для Дамиано были слишком сладкими.»

И так же я быстро кончила и отправилась в царство Морфея, засыпая крепким и таким же сладким сном, как этот сладкий оргазм. Он был прекрасен, как Дамиано Давид и я чувствовала, как всё ещё больше заболеваю зависимой любовью к нему.
Я слишком погрязла в своих мечтах к тайному любовнику, что мне хочется воспевать оды о своих ярких чувствах..о надеждах, что они будут взаимны и настолько же сильны, и даже больше!
Мне хотелось верить в эту запретную любовь и в то, что любовь не зря так быстро промчалась мимо меня, как искра в небе — падающая звезда.
Всё это красиво, если бы только с ним было тоже самое. Я хочу верить в это, что он будет любить меня, как прежде.
Но я всё также хочу врать самой себе погрязшей в своей мечте — о великой любви у которой не будет смысла и будущего.
Смысл будет, но от этого вовсе не будет толку, ведь не будет будущего.
Это сладко ночью, но после неё будут литься горькие солёные слёзы.

***

«Мне бы хотелось дотронуться до её белокурых волос и тонких плечей вновь. Поцеловать и сжать нежную белоснежную шею, что будет во все не тронута. Никем и никогда.

Нежная и непорочная Виктория, почему ты сегодня не со мной под жатвенной луной? Оставь поцелуй на прощание и заставь меня дышать, как раньше. До встречи с тобой. Что ты творишь со мной, непорочная красавица?

Люцифер, сам больше слова сказать не смогу при виде её взгляда со спины, лишь одна её ухмылка заставит меня полюбить её ещё раз, просто потому что — она прекрасна.

Она хитра и прекрасна. И она мне нравится, но не так сильно, чтобы терять свой неподростковый рассудок. Я не посмею оскорбить и осквернить молодую душу этой блондинки, уклонив её ко всем своим злым и порочным делам. Лишь один её ангельский взгляд: и я забываю о своей обязанности. Она печальна и переменчива, как ветер, что штормует океан сегодня ночью.

Я мог бы быть её любовником, лишь бы не было страшного запрета. Я пойду на верную гибель, если только прикоснусь к её губам. Я окажусь в её нежных руках  мёртвым, как сам Иисус в материнских руках Марии. Зачем же тогда молиться Богоматери, если она спустилась на землю — полная непорочности и невинности, нежности и светлости?

Красавица, что же ты делаешь со мной под жатвенной луной?

Моя малышка, ты сбиваешь меня с ног.

Вновь и вновь.» — записи в дневниках, сам же Дамиано Давид, 1963