Танцы на родной крови

Губы распахнулись хватая воздух, глаза сщурились от яркого света. Я вдыхаю воздух после страшного кошмара. Уши слышат громкий звон. И я вновь глохну.
Вьюга всё воет, злится, да плачет.
От её «ласки» стало грустно и мне. Слёзы покатились с щёк от попытки вспомнить «кровавую пятницу». Её можно было назвать и страстной, как тот день, когда распяли Иисуса Христа.  Так распяли и меня.
Мои мысли вновь поплыли и всё ярче наростала боль в груди, где-то в душе. Кололо, словно кто-то нарочно тыкал ножом. Сначала так нежно, ласково, словно боясь убивать меня, а потом боль резко ожесточилась.
Удар за ударом в грудь и меня снова нет.

***

Мне было больно осознавать смерть своей матери. Больно — мягко сказано. Это были слёзы, которые не переставали литься с моих глаз на щёки, ручьём.. Я умывалась слезами.
В ванной, вновь, я собирала целую лужу слёз. И вновь, я ими умывалась. Я проливала слёзы не только по маменьке. Я проливала ручьи слёз за весь мир и за пролитую кровь. За ничего не значищую судьбу и за саму себя, что никак не может испытать чувство первой любви. Я не могла понять свои чувства, почему не могу заставить себя полюбить? Почему я должна рисовать картинки в голове?
Мне всегда хотелось прикоснуться к чему-то высшему, глубокому, новому и неизведанному. Почувстовать то, что я чувствовала в своих снах — с ним.
Мне всё хотелось видеть... Бога. Мне хотелось видеть Бога перед собой, рядом с собой.
Мне хотелось, чтобы кто-то согрешил вместе со мной. Нечто божественное, но падкое, как Люцифер, что даст мне яблоко и мы вместе предадим Бога.  Мы будем падшими ангелами.
Я всегда много думаю и никогда не могу контролировать мысли, даже будучи в священном месте. Я всегда была падким существом, что способно на предательство, но не на измену любимому.
И свои мысли, я не могла контролировать слушая старого священника в Соборе Парижской Богоматери. Это был постоянный шум в голове.

Диалог с самим собой.

Гаргульи всё смотрели на меня среди нищих и больных. Больных раком, больных неизлечимыми болезнями, больных хроническими заболеваниями, инвалидов, больных СПИДом и ВИЧем, среди родителей потерявших своих детей, среди уставших и отчаянных. Наверное, среди них всех — я самая счастливая. Ранненая и избитая, но не больная.
Солнце пробивалось сквозь витраж в тёмное помещение, прямо на Святую Марию с погибшим Иисусом лежавшим на её коленях мёртвым. Их взгляды смотрели на вверх, на то солнце, что пробивалось в темноту этого Собора.
Безмятежность была похожа больше на лёгкую тревогу, которая усиливалась с каждым днём вплоть до нервного срыва в тысячу девять шесят третьем, тридцать первого августа. Тогда, моё терпение лопнет, но выбора у меня так и не останется.
Я — рабыня Божия, но скорее всего раб  своей семьи. Раб, который всё «стерпит» и «позабудет».
Мне хотелось собрать свои вещи и убежать той зимой из дома, но я сбежала весной шесять первого в одних домашних тапочках и порванном платье после неудачного дня рождения.
Какая же апрельская романтика! Париж, я и испорченный праздник. Это тайна, которую я так боюсь рассказать. Это тайна, которую я расскажу одному из своих самых близких людей и раз, вы это читаете — вы всё знаете.
С быстрой скоростью по старым улицам города я добежала до Собора.
Здесь, я найду своё успокоение. Среди молитвы и моих философских суждений. Здесь, я могу исповедаться без стыда. Здесь, я могу говорить, что думаю и что знаю. Здесь был мой Парижский Дом.
Нотр-Дам был виден из окон «моего» парижского дома. Каждый день, я просыпалась под шум колоколов. Каждый день, я смотрела на Нотр-Дам. И почти каждый день от безысходности — я ходила туда. Это было моё успокоение в городе любви. Для кого-то это город пошлости, секса или всё-таки любви, но для меня этот город — мольбы.
И я всё молила Господа о помощи, но он меня всё так и не слышал.
Грешные мысли меня преследовали, как только я заходила в квартиру.
Все спят.
Я подходила именно к спящему отцу. Мои руки тянулись к белоснежной подушке с желанием задушить ею, а после окончательно выстрелить, прямо через эту подушку, лишь бы не видеть мерзкого лица истекающего кровью. Сделать так, что бы подушка окрасилась в красный цвет, как моё платье в «страстную пятницу».
Я знала прекрасно, что вина лежит на нём.
Но у меня никогда не было сил, чтобы отомстить.
Мне нужно быть сильнее и любить кого-то сильнее, чем родную мать.
Мои руки будут в родной крови, обязательно.
Я искупаюсь в ванной из неё вместе со своим «любовником».
Жизнь в Париже, что в Риме, что где-то в США — была для меня одинаковой. Я никогда не распахну окно и не полечу, куда захочу. Я прикованна и скованна. Я не в праве решать. Я слишком мала и молода.
И вся моя драма была в этом, что я живу с тем кого и вовсе не люблю. И выйду замуж — не по любви, потому что я женщина. Женщина в этой семье. И никто больше, дорогие мои.

***

Последний мой поход в Собор Парижской Богоматери был перед поездкой в Америку. Раз и навсегда. Это был шестидесят второй год.
Год, когда умерла Мэрилин Монро. Год, когда Джон Кеннеди был ещё жив. Год, когда Леннон женился на Синтии Пауэлл.
Это был год без войны по Вьетнаме. Это был год почти без стресса. Это был самый спокойный год в моих шестидесятых годах..
Это был год мечты. Год мечты о Калифорнии в этот серый парижский день. Тогда я подошла к старому священнику и попросила благословения. Получив благословение — я улетела в Калифорнию, в Лос-Анджелес.
В мир свободы, где я её обрету и потеряю.
Искуплю и согрешу, потому что будет с кем.
Убью и помилую, потому что из рук выпадет ружьё.
Возненавижу и полюблю, потому что до сих пор люблю. И любила..

только не понятно что. Скорее всего, я любила ожидание и предвкушение. Я любила возбуждение и дежавю. Мне нравилась мастурбация и слова, которые я могу сказать. Мне нравились большие мужские руки, как и у него, даже короткие и обгрызанные ногти, что даже было инфантильным со стороны взрослого мужчины.

Мне казалось, что мы индентичны.

Он был моим единственным воспоминанием из прошлого. Я много думаю и выдумываю, но это лишь ожидание и я не знаю, встретимся ли мы ещё когда-то, спасёт ли меня «мой герой» от смертной гибели и неравного брака не по любви?

Меня можно было бы сравнить с Маргаритой Николаевной.
У неё есть всё, о чём можно только мечтать: любящий муж, шикарный дом, комфорт и достаток.
Но душа Маргариты страдает от отсутствия любви, от который ей хотелось бы жить.
Встретив Мастера, ей казалось, что они уже знакомы тысячу лет. Глаза вновь засияли, ведь это была любовь, о которой она мечтала долгие годы.
И мы с ней похожи.
И я мечтаю о этой любви также.

***

Август, 1963
Здесь живут свободные и ни в чём не нуждающиеся люди!
Они выглядят совершенно счастливыми, обычными людьми спешащими на работу. Сотни тысячи людей проносились мимо меня и сегодня я была в Нью-Йорке. Снова. Это был тот Манхэттен, привычный нам и почти неменяющийся с тридцатых годов нашего двадцатого века. Здесь застыло время. Здесь делаются деньги и бизнес, а в Лос-Андежелесе просто делается кино. Нью-Йорк смертоносный город для меня, как и любой другой город в Америке для шестнадцатилетней девушки. Город был пропитан воспоминаниями и мне прямо казалось, что сейчас случится нервный срыв от резких и постоянно повторяющихся звуков. 
Крики, голос, мусор, крысы, визг и вой полицейской машины! Машины как и люди проносились мимо меня. Мне казалось, что прямо сейчас разрыдаюсь.

Но этого не случилось.

Купив пару пакетированных упаковок молока — я возвращалась домой. Я всё поднималась по закрученной лестнице и всё ближе, ближе, больше  и больше, я чувствовала эту тревогу, что вот « Я сейчас взорвусь». Мои капилляры лопались, а слёзы скапливались, как только я была ближе к двери. Дверь распахнулась и я увидела недовольное лицо отца. Он был расстроен, то ли через чур расслаблен от количества выкуренной травки. Его глаза отражали меня, моё невинное лицо, что медленно опускает свои уголки рта вниз и сгибает брови вверх, а подбородок начинает дрожать как у самой Лолиты. Он улыбнулся моему выражению лица, уста распахнулись и он произнёс два слова, что три раза будет повторенны в моей голове:
— Ты уезжаешь.
Ты уезжаешь. Ты уезжаешь. Ты уезжаешь.
Слёзы упали на щёки, а взгляд стал безумным. Молоко выпало из рук, проливаясь на пол. Дорогой пол залит молоком. Я стою в луже, как в своих же слезах и уже не верю ничему. Моя мечта умерла. Голливуд умер. Все стало чернобелым и погибло. Начался апокалипсис и Всемирная депрессия.

Убегая по длинному коридору прямо в свою комната, бросаясь на колени, сдирая их в кровь. В самое мясо.

Дверь захлопывается и закрывается. Истерика продолжается и сопроваждается жалобными и кричащими воплями, мольбой. Но текст с уст отца всё звучит и мне теперь ещё страшнее.
— Собирай вещи. И не думай о том, что выпущу тебя сегодня. Ты едишь в лагерь и будешь долаживать мне обо всём. Завтра всё расскажу. А сейчас.. Сиди там! И не распускай свои сопли! Противно слушать твои вопли.
И мне уже не хотелось жить.
Мне хотелось наглотаться снотворного и покончить с собой, либо же сброситься с окна.
Мне хотелось разбежавшись прыгнуть со скалы, прямо в море или океан, чтобы моё тело навсегда оставалось в морской пучине — это лучшее самоубийство.
Теперь я раб и в этом моя драма.
И мне нужен Мой Герой.