36. +36˚С
Невозможная жара всё никак не спадала. Дождей не было так давно, что мы с дедушкой замучались ездить в сад и поливать картошку из колодца. Канава, отделяющая наш участок от леса, полностью высохла. Трава на опушках выгорела.
Я выплатил свой долг в полной мере и, что удивительно, от меня даже отстали, хотя я ещё несколько недель ходил в полном ожидании того, что на меня навесят ещё какой-нибудь долг или просто убьют, чтобы не оставлять в свидетелях. Микрозайм в 30 тысяч рублей я тоже отдал. У меня совсем не осталось денег, но и долгов не было, что уже ощущалось как свобода.
Вскоре после нашей последней встречи мне написал Александр с просьбой простить его и закрыть глаза на всё, что он рассказал. Я не ответил. Он продолжал писать, и я заблокировал его везде, где было можно. Спустя несколько недель мне пришло сообщение с неизвестного номера, но явно от него:
«Прости, что снова пишу тебе, но я хочу, чтобы ты знал, как ты изменил мою жизнь и, возможно, судьбы ещё многих людей.
Я завязал со своей работой. Моим последним приказом было остановить все боевые действия, а силы солдат направить на строительство школы-интерната для детей-сирот. Я понимаю, что это не искупит и сотой части моих грехов. Я понимаю, что на место моих военных придут другие и, возможно, разбомбят эту школу. Но это всё, что в моих силах.
Мне важно, чтобы ты знал — ты изменил меня. Изменил всю мою жизнь, хотя я считал, что в моём возрасте и положении это уже невозможно. И я благодарен тебе за всё.
Спасибо.
И прощай».
Я надеялся только, что сам Александр нашёл покой после этого сообщения. На меня же оно не произвело никакого впечатления. Я просто был рад, что он больше никогда не побеспокоит меня.
Но не всё было так гладко.
— Он не сделает этого, — я сидел на коленях перед Алесей и смотрел в её глаза, пытаясь передать всю ту уверенность, которую закладывал в эти слова.
— Откуда ты можешь знать?
Она переживала, что Иван всё же выложит в публичный доступ видео с наших стримов. Что отправит их нашим родственникам. Что вся правда о нашей деятельности станет общественным достоянием, и с этим клеймом придётся жить всю оставшуюся жизнь.
Произошедшее на кинк-пати изменило нас. Эта работа изменила меня с самого начала, но я мог бы выкарабкаться с помощью Алеси. Вместо этого я затянул её в эту топь вместе с собой. Теперь не кому было бросить нам спасительную ветку. Никто не ждал на берегу. Мы тонули, бессмысленно цепляясь друг за друга.
— Прошёл уже месяц, если бы он хотел, он бы уже это сделал, — я убеждал её, не веря в это сам. Я переживал об утечке данных не меньше, но не мог признаться в этом ни себе, ни ей.
— Что, если он снова будет шантажировать нас, — по щекам Алеси сбежали тонкие струйки слёз. — Я не смогу снова... Я не...
— Ш-ш-ш-ш, — я поднялся и обнял её. — Этого не произойдёт. Мы не согласимся. Мы выполнили уговор. Мы сделали, что он хотел.
Мы были в комнате Алеси, на кухне. Она так и не сняла со стены огоньки, которые повесила для стримов. Сказала, они своим мерцанием помогают пройти сквозь этот тёмный период жизни, как новогодние огни помогают человечеству пройти сквозь темноту и холод декабря.
— Я хочу вернуться на работу, — сказал я.
— Какую работу? — испуганно спросила Алеся.
— Нет, не ту, — успокоил я её. — Обычную подработку, чтобы совмещать с учёбой. Может, в какой-нибудь колл-центр на техподдержку, не зря же я теперь технарь.
— Звучит неплохо.
Я поцеловал её в висок. Последнее время у нас не было ничего более серьёзного.
Мои губы то и дело кровоточили, в чём я частично был виноват, потому что продолжал резать их и обгрызать, когда они заживали. Это превратилось в бесконечный круг, из которого не было выхода. Помада, подаренная Алесей, помогла бы, если бы я хоть на неделю перестал делать это, но каждый раз находился новый повод пустить себе кровь. На той неделе это было напоминание бабушки о свадьбе, которую никто не планирует. На этой — шесть отказов на моё резюме. Если резать свои губы было нездорово, почему тогда после этого маленького ритуала мне становилось намного легче?