Сильнее слабости

Райан

Это, блядь, точно какое-то издевательство свыше. Персональный ад. Ад на земле, а точнее — в этой грёбаной школе.

Танцы. Какой-то вальс.

Ладно, хрен с ним. Ради Ракель я был готов стерпеть любые муки, которые мне уготовила судьба и организаторы Зимнего бала. Но то, что происходит сейчас, переходит все мыслимые и немыслимые границы. Это сюр. Натуральный бред сумасшедшего. Ситуация вышла из-под контроля! Хьюстон, у меня огромная-огромная проблема!

Из тесной раздевалки, пахнущей пылью и старыми матами, вытекли остальные четыре пары. Остались только мы. И Ракель, которая не перестает надо мной ржать — и так уже пять минут. Она натурально складывается пополам, хватается за живот и отворачивается, но ее плечи все равно трясутся.

А мне... мне хочется застрелиться. Мне, блядь, стыдно посмотреть на себя в зеркало. Клянусь, то, что я вижу в отражении, — худшее унижение за все мои восемнадцать лет.

Я зашел в эту танцевальную студию на последнем этаже, рассчитывая просто отбарабанить связку и свалить домой. Семь уроков. Одно дополнительное. За окном уже разлилась чернильная темень, усталость сбивала с ног, и единственным желанием было — спать. Но я не мог уйти. Я пообещал. И Ракель, и этому чёртовому организатору, что мы займём вакантное место пятой пары.

Сначала всё шло по плану. Нас собрали в центре зала, хореограф — тощая дама с вечным пучком — начала объяснять концепцию. Что-то про «нежность» и «зимнюю сказку». Рассчитала, что на всё про всё уйдет четыре дня. Может быть, пять, учитывая возможные форс-мажоры.

А потом... потом она протянула одежду.

И в этот момент застыли все парни. Как вкопанные. Девчонки синхронно прикрыли рты ладошками, сдерживая смех.

В моих руках. Оказались. Лосины. И чешки.

Сука.

Лосины и чешки. Я могу повторять это вечно — реакция не изменится. Мне хотелось заорать.

Девчонкам выдали тот же комплект. Но, согласитесь, одно дело — лосины и чешки на девушках. Это... ладно, это адекватно. Мило. Симпотно. Но на парнях? На мне?

В раздевалке стоял гул. Смех мешался с возмущенными воплями.

«Да я в этом не выйду!», — говорил каждый.

Я переступил через остатки гордости и отвращение, натягивая на себя этот... костюм.

Про ощущения в лосинах лучше и правда молчать. Они обтянули всё. Вообще всё. А пальцы в чешках сдавило так, что я теперь едва ковыляю.

А Новак смешно. Ей до истерики смешно. Она ржёт без остановки.

— Прекрати, — бурчу я, в очередной раз пытаясь оттянуть мерзкую ткань в области паха. Это не просто неудобно, это унизительно. — Хватит.

— Нет, я не могу... Райан, прости... — задыхаясь, лепечет она, щупая свой живот. — У меня сейчас пресс будет. Ты... ты такой...

— Что «такой»?

— Смешной в этих лосинках!

Я сверлю её взглядом.

— Я тебя сейчас тресну, Новак. Не шучу.

Но она, конечно, знает, что это пустые угрозы. Заливается только сильнее.

В дверь нетерпеливо стучат.

— Эй, голубки! — доносится приглушенный голос, кажется, Сойера. — Нас всех уже ждёт эта мегера!

Я в последний раз смотрю на своё отражение. М-да. Ракель, идущая следом, фыркает в кулак.

Чувствую, эти репетиции придуманы исключительно для того, чтобы поржать с парней. О каких, к черту, танцах вообще идёт речь?

— Простите, а можно вопрос? — подает голос тот самый Сойер. Он стоит, нелепо расставив ноги, словно боится, что лосины лопнут. Его партнёрша, присев, быстро делает фото снизу — кадр, который наверняка уже летит в «близкие друзья» в Инстаграме.

— Конечно, Сойер, — учтиво кивает хореограф.

— А почему мы... в колготках?

Женщина поджимает губы.

— Во-первых, Сойер, это не колготки, а лосины. А во-вторых, в школьных брюках и джинсах вам было бы элементарно некомфортно тянуться. Вы бы не смогли выполнить и половины элементов.

— Мне, если честно, некомфортно именно в этих лосинах, — подаю голос я, не выдержав. Все взгляды тут же устремляются на меня. — Такое ощущение, что мы репетируем не вальс, а «Лебединое озеро». Или танец маленьких утят.

Ракель за моей спиной тихо давится смешком. Хореограф закатывает глаза так сильно, что, кажется, видит собственный мозг.

— В ряд, — цедит она и хлопает в ладоши.

Я вздыхаю. Будто я снова в садике, и нас заставляют танцевать какую-то херню на утреннике.

«Мегера» — как её метко окрестил Сойер — громко хлопнула в ладоши. Резкий, сухой звук, как выстрел, заставил всех вздрогнуть.

— Хватит болтовни! По парам! Исходная позиция. Живо!

Я тяжело вздохнул, чувствуя себя главным придурком на арене цирка. Ракель повернулась, и я поймал её взгляд. Она прикусила щеку изнутри, изо всех сил стараясь не заржать снова. В её глазах плясали чёртики.

— Ну что, партнёр? Готов к своему звёздному часу? — прошептала она, подходя вплотную.

— Я готов сломать здесь всё и сбежать, — прорычал я в ответ, оглядываясь на дверь. Побег казался превосходным вариантом.

— Не дуйся. Ты очень милый, когда злишься в этих… — она окинула меня медленным взглядом с ног до головы, — штанишках.

— Новак, ещё одно слово, и я…

— Положите правую руку партнёрше на талию! — скомандовала хореограф, прерывая мою так и не придуманную угрозу. — Левую руку в сторону! Смотрим на партнёршу!

Я нехотя подчинился. Моя ладонь легла на её талию, и пальцы инстинктивно сжались. Даже через тонкую ткань футболки я ощутил жар мягкой кожи.

Блядь.

Она была слишком близко. Пахла чем-то сладким, не то ваниль, не то… мой личный, персональный ад. Присутствие Ракель Новак всегда заставляла мой член встать дыбом. И сейчас было самое неподходящее для этого время. Я молился всем богам, чтобы это не произошло. Только не сейчас. Только не в этих сраных, облегающих, как вторая кожа, лосинах!

Её рука легко опустилась мне на плечо.

— Смотри, не урони меня, танцор балета, — хихикнула она прямо в ухо.

— Я уроню тебя специально, если не заткнёшься.

Включилась музыка. Тихие гитарные переборы.

С первой же ноты мы резко посмотрели друг на друга. Так синхронно, что со стороны это, наверное, выглядело комично. Моя рука на её талии невольно сжалась чуть сильнее.

И снова эта песня.

Кстати, однажды Ракель заставила меня читать с ней какой-то фанфик по... драмионе, точно. Там была сцена с танцем, и над главой стояла эта песня: «Shape of my heart».

— Ты помнишь ту сцену, да? — восторженно прошептала она, и я увидел ту самую искру в её глазах.

Я кивнул, не успев ничего сказать.

— И-раз, и-два, и-три! Шаг, шаг, шаг! — начала отсчитывать «мегера».

Я попытался сдвинуться. Ноги в сраных чешках ощущались чужими, деревянными. Они скользили по лакированному паркету так, словно их смазали маслом. Я сделал шаг, и нога тут же поехала в сторону. Равновесие предательски покинуло чат.

— Ай!

Ракель вскрикнула, когда я со всей дури наступил ей прямо на пальцы в её таких же идиотских чешках.

— Твою ж мать, Райан! — прошипела она, отдёргивая ногу и пытаясь устоять, вцепившись в моё плечо.

— Прости! — рявкнул я, сам едва не упав. — Это не я, это они! — Я яростно зыркнул на свои ступни.

— Ты мне все кости переломаешь!

— Я бы с радостью переломал кости тому, кто это придумал! — огрызнулся я, пытаясь восстановить позу.

Сойер из пары рядом выглядел не лучше. Он двигался, как парализованный Буратино, и его партнерша шипела на него не тише Ракель. Это был не танец. Это была пытка.

— Райан! Сойер! Не волочите ноги, как мешки с картошкой! Выше подбородок! Вы танцуете, а не на каторгу идёте! — не унималась хореограф.

«Это и есть каторга», — мрачно подумал я, снова чуть не отдавив Ракель ногу.

— Просто… — Ракель глубоко вздохнула, пытаясь вернуть самообладание. — Просто слушай счёт. Раз-два-три. Раз-два-три. Дыши.

Я попробовал. Но всё, о чём я мог думать, — это как туго лосины обтягивают мои яйца и как сильно я хочу телепортироваться отсюда.

— Я похож на грёбаного Кена, которого заставили танцевать в костюме Барби, — пробормотал я сквозь зубы.

Ракель не выдержала. Она фыркнула, и звук вырвался против её воли.

— Прекрати! — прошипела она, дёргая меня за плечо, что только сильнее нарушило наш хлипкий баланс. — Ты меня сбиваешь!

— Да ладно, я сам себя сбиваю…

И, словно по заказу, на следующем «три!» моя нога в проклятой чешке поехала по лакированному полу. Окончательно. Я потерял равновесие, инстинктивно хватаясь за единственную точку опоры — Ракель.

И, конечно же, потянул её за собой.

Мы с грохотом рухнули на пол. Я — плашмя на спину, выбив весь воздух из лёгких, а Ракель — прямо сверху на меня.

Музыка резко оборвалась.

В зале повисла оглушительная, звенящая тишина.

Все четыре пары и «мегера» застыли и уставились на нас.

Ракель лежала на моей груди, тяжело дыша. Её волосы щекотали мне подбородок. Лицо было в паре дюймов от моего. На этот раз она не смеялась. Она просто смотрела на меня широко раскрытыми, чуть испуганными глазами, и её щёки стремительно заливал румянец.

Моё сердце колотилось где-то в горле.

Но момент был обречён. Пялиться друг на друга вечно под аккомпанемент вылупившихся на нас глаз было невозможно.

— Кхм, — кашлянул кто-то из парней.

Пришлось подниматься. Пришлось возвращаться в этот ад. Пришлось продолжать пытку.

Полтора часа. Мы потратили полтора часа на одну связку из шести.

Но, к счастью, к шести часам вечера этот бред закончился. Пытка окончена. Нам позволили, наконец, снять эту херню с наших ног и влезть в нормальные брюки и кроссовки. Это, без сомнения, был лучший момент за весь сегодняшний день.

Я переоделся быстрее Ракель и теперь торчал в тусклом коридоре между женской и мужской раздевалками, прислонившись плечом к холодной стене. Время ожидания было долгим, поэтому я достал сразу телефон, чтобы посмотреть в приложении, когда мне придёт посылка.

Несколько дней назад я заказал для Новак подарок.

Со стороны он покажется странным, но я-то знаю её одержимость коллекционированием кукол. Эта (название я, разумеется, не запомнил) уж слишком напомнила мне Ракель, когда я увидел её в рекламе на каком-то сайте. Я тут же кликнул по ссылке и без задней мысли заказал.

Деньги на карте были — родители постоянно кидали туда какие-то суммы, хотя я этого никогда не просил. Зачем они это делали? Ответ прост: не хотели, чтобы я тратил время на что-то, кроме учёбы. У меня была интернет-работа несколько месяцев, но потом из-за родителей мне пришлось уволиться. Мне твёрдо заявили, что я должен хорошо закончить школу, а работа этому мешает. Так что деньги капали на счёт каждый месяц. За "хорошую" учёбу, которой, по правде, и в помине не было.

Я вздохнул и открыл чат с отцом, чтобы снова спросить о маме. Мама телефон в руки почти не берёт. Ей тяжело, и легче пока не становится. Но врач успокаивает нас, твердит, что всё нормально. Что такое состояние может продлиться ещё несколько недель и так, мол, бывает почти у всех.

Потом всё же зашёл в приложение с посылкой, но не успел посмотреть, потому что дверь женской раздевалки скрипнула.

Я тут же сунул телефон в карман. Звёздочка. Этот сюрприз должен дожить до Нового года.

— Пошли, я голодная, — она вылетела из-за двери, не давая мне и секунды, схватила за руку и потащила на выход.

Никаких вопросов. Впрочем, ей и не нужно было меня о чём-то спрашивать. Я всё равно всегда сделаю так, как она хочет.

Ракель тащила меня за собой по дорожке. Под нашими ногами с сухим хрустом ломался большой пласт снега, выпавший сегодня утром. Декабрь только-только начался, но уже показал себя. Мороз ударил по Кембриджу слишком внезапно. Я снова достал телефон, просто чтобы убрать уведомление, и в этот момент мне в лицо прилетел тугой, крупный снежок.

Прямо в лицо!

В прошлой жизни Ракель Новак точно была снайпером. Холодная крошка залепила глаза и рот. Снег начал таять на тёплом экране, оставляя мокрый след. Я стряхнул с лица снег и запрятал телефон в карман.

Поднимаю взгляд и встречаюсь с хитрющей до ушей улыбкой. Секунду назад я хотел недовольно проворчать и спросить, какого хера. Но уже сейчас не могу сказать и слова. Эта улыбка на пухлых губах завораживала и мгновенно смягчала всё дерьмо этого дня.

— Это мне за что? — спрашиваю я, щурясь. Сам подхожу ближе, но Ракель, увлечённая своей победой, не придаёт этому значения.

— За то, что оттоптал мне все ноги, конечно же! — фыркает Новак.

— Я танцую вообще-то первый раз в жизни.

— Это неважно.

— Неважно, говоришь?

Ракель, деловито корча серьёзное лицо, кивает.

И тут же получает прилёт кармы. Моей.

Мои руки сцепились на её талии прежде, чем она успела пискнуть. Одно лёгкое движение — и я валю её в ближайший сугроб у обочины.

Мысль завалить её снегом, как в детстве, промелькнула и тут же погасла. Не стану. Понимаю же, что ей холодно и, зная её слабый иммунитет, она стопроцентно заболеет. А винить в этом я буду себя, разумеется.

Она ахает — короткий, сбитый вдох, когда её спина тонет в рыхлом снегу. Секунду она ошарашенно смотрит в чёрное декабрьское небо над нами, а я нависаю над ней, упираясь руками по обе стороны от её головы, чтобы не придавить всем весом.

Тишина. Я слышу только её дыхание, выходящее облачками пара. Снежинки цепляются за её длинные тёмные ресницы. Она выглядит до смешного возмущённой, её щёки мгновенно раскраснелись от мороза.

— Райан! — взвизгивает она. — Ты ненормальный! Тут же холодно!

Я усмехаюсь и на секунду замираю. Просто смотрю на неё. Вот так, в снегу, растрёпанная и сердитая, она всё равно остаётся самой красивой девчонкой, которую я когда-либо видел. Моя Звёздочка.

Но эта Звёздочка тут же начинает дрожать. Она мелко ёжится подо мной, и до меня доходит.

Чёрт.

Я тут же подрываюсь на ноги, вскакивая так резко, что едва не поскальзываюсь на льду, и протягиваю ей руку:

— Давай.

Ракель, всё ещё дуясь, хватает мою ладонь. Одним рывком ставлю её на ноги. Она тут же начинает яростно отряхиваться, хлопая себя по куртке и джинсам, недовольно цокая языком.

— Теперь у меня вся задница мокрая. Спасибо, Райан.

— Не за что, Новак, — фыркаю я, хотя внутри всё сжимается от беспокойства. Я наклоняюсь и помогаю ей отряхнуть снег со спины и тёмных волос, мои пальцы на мгновение зарываются в её пряди. Холодные, шелковистые. Хочется притянуть её к себе и поцеловать, но что-то мне подсказывает, что сейчас я в лучшем случае получу оплеуху.

— Пошли быстрее, — говорю я уже без всякой весёлости, снова беря её за руку, но на этот раз крепче. — Ты права, ты голодная. И замёрзшая.

Она шмыгает носом, но послушно идёт рядом, переплетая наши пальцы.

— Ты должен мне горячий шоколад дома. С зефирками, — заявляет она, уже приходя в себя и вновь обретая свой привычный тон.

— Я должен тебе только поцелуй, сойдёт? — спрашиваю я, сильнее сжимая её ладонь.

— Нет. Шоколад. Иначе я расскажу всем, как ты выглядел в тех лосинах. Включая твою маму и всех наших друзей. Не переживай, я успела сделать фото, пока ты красовался у зеркала!

Я резко останавливаюсь и смотрю на неё.

— Ты не посмеешь.

Ракель смотрит на меня своими хитрющими, дьявольскими глазами, в которых скачут искорки.

— Поверь мне, балерина.

— Идём, Новак, — я дёргаю её на себя и почти силой тащу к машине. — Идём, пока я не уронил тебя в следующий сугроб.

Хотя я знаю, что не уроню. А она знает, что получит свой чёртов шоколад. И массаж. И, скорее всего, новую серию турецкого сериала.