Сильнее слабости

Райан

Мне не становилось проще ни на минуту. Маме не становилось лучше ни на секунду. Отец сутками просиживал в проклятом, стерильно-белом коридоре вместе с Анной. А Ракель… я видел, как она гасла. Вместе со мной. Всё в этой ситуации было пропитано болью, и она сочилась из каждого.

Коридор реанимации на третьем этаже стал моим вторым домом. Лимб, из которого не было выхода. Каждый день я приезжал к назначенному часу, покорно мыл руки вонючим антисептиком, въедавшимся под ногти, ждал, пока дежурная медсестра кивнёт, и ловил её дежурный сочувствующий взгляд. Эти визиты одним тупым ножом рассекли мою жизнь на «до» и «после».

На следующий день после операции, когда меня впервые пустили, врач дал ровно пять минут. Пять. Я шёл на ватных ногах, которые едва держали меня. Ракель была рядом, её пальцы вцепились в мою ладонь так, что должны были оставить следы, но я почти не чувствовал её. Я был... нигде, в каком-то собственном пространстве.

Я думал, что готов.

Но я не был, мать его, готов.

На дрожащих ногах и с комом в горле я толкнул дверь палаты J3 и задержал дыхание. Спёртый воздух тут же ударил в нос. Тошнотворный медикаментозный запах, назойливый, методичный писк аппарата… а когда взгляд скользнул по больничной кровати — я замер. Застыл у двери ещё на несколько секунд, силясь рассмотреть маму с ног до головы.

В первую очередь я впился взглядом в её грудную клетку. Панический страх нашёптывал мне омерзительные вещи, и я отчаянно искал доказательство, что она дышит. Что она жива.

Мама не могла двигаться. Не могла повернуть голову из-за ебучего пластикового воротника, фиксирующего шею.

Но отчего-то я чувствовал — она знает, что я пришёл.

Я подошёл и сел на стул рядом. Мои пальцы свело судорогой от желания коснуться её руки, но я боялся. Патологически боялся, что любое моё прикосновение — слишком резкое, слишком живое — убьёт её.

Я просидел в палате в тот день, наверное, минуты три. Потом пришла медсестра и тихо сказала, что для первого раза достаточно. За эти несчастные сто восемьдесят секунд я успел выдавить из себя только несколько слов: «Мам, я здесь. Здесь все. Мы все так переживаем за тебя…»

Не знаю, слышала ли она. Слышала ли хоть что-нибудь сквозь пелену лекарств. Но её веки дрогнули, давая мне крупицу надежды.

Второй день повторил события первого. Только мама открыла глаза на несколько секунд, и они заблестели. Я точно видел, мне не показалось. А потом она снова их закрыла.

Третий день. Я гнал машину в больницу, не чувствуя ни педалей, ни руля. Пошли третьи сутки. Они должны были дать хоть какой-то результат. Врач сказал, что если его не будет… скорее всего, она перестанет бороться. Она умрёт.

Она. Умрёт.

Эти два слова не могли стоять рядом. Они просто не укладывались в моей голове.

Ракель тихо плакала на пассажирском сиденье. Переживала за мою маму так же, как и я. Мне хотелось успокоить Новак, обнять её, сказать что-то правильное, потому что я не могу видеть её слёзы — никогда не мог. Но сейчас… я был не в состоянии помочь ей. Я сам едва сдерживал рвущийся из груди вой.

В коридоре отца не было. Пусто. Это не просто вызвало подозрения — это ударило под дых. Плохие. Очень плохие подозрения.

Я помчался к маме в палату, не дожидаясь медсестры и её разрешения. Я боялся, что уже всё. Конец.

Но я ошибся.

СЛАВА БОГУ, Я ОШИБСЯ!

Возле мамы сидел отец. Он крепко держал её за руку, а я… я не мог поверить своим ушам. Я слышал голос мамы. Тихий, хриплый, почти неживой, но я его слышал! Она говорила!

Ракель поймала мой взгляд, кивнула и осталась ждать за дверью. А я сорвался с места и почти подбежал к кровати.

Она слабо улыбнулась при виде меня, но, господи, как же меня это порадовало. Мне казалось, что в этот момент у меня треснет рожа от рвущейся наружу улыбки. От облегчения.

На этот раз я остался с ней дольше — целых пятнадцать минут. Я рассказывал ей всё подряд, отчаянно фильтруя слова. Ни о чём плохом, ни о своих страданиях, ни о том, что мы все сходили с ума, не говорил… Думаю, это последнее, что мама хотела бы слышать.

— Со мной Ракель. Мы вместе теперь, мам, — выпалил я. Я рассказал ей про нас сейчас, потому что… Нет, я не хотел думать о том, что могу не успеть. Просто рассказал. Потому что должен был.

— Не может быть… — эта новость, казалось, пробудила в ней такую жизненную энергию, какой я не видел в ней за все эти дни. Мама впервые за трое суток по-настояшему улыбнулась. — Малыш, правда?

И я кивнул, тоже расплывшись в улыбке.

— Райан, позовёшь её? Я хочу поговорить с моей девочкой и узнать, как это произошло! Как же долго вы к этому шли!

— Тебе уже пора отдыхать, — папа мягко прервал наш разговор. Он не хотел, чтобы её ещё кто-то сегодня навещал. И я понимал его. В этот раз я на него не злился.

— Ладно, — мама медленно моргнула. — Но завтра приди с Ракель! Я очень хочу её увидеть.

— Хорошо, обязательно… — я поджал губу и слабо улыбнулся, хотя хотелось разреветься.

И тут же вернулся страх: а вдруг завтра она не проснётся? Вдруг это последний раз, когда мы видимся? А вдруг она не сможет?

Я наклонился и обнял её — слабо, почти не касаясь, но отчаянно пытаясь запомнить её запах, смешанный с больницей. А уходя, я старался впечатать в память её взгляд. Живой взгляд.

Этой ночью, засыпая с Ракель в объятиях, я молился Богу. Чтобы он не забирал маму у меня. Чтобы завтра утром я проснулся и получил сообщение, что мама в порядке, и я могу прийти к ней в обед.

Просыпаясь по несколько раз за ночь, я каждый раз смотрел на Ракель, спавшую рядом, и прижимался к ней, ища в её тепле всё то, что мне было нужно. И мне становилось легче. Это, возможно, и может показаться кому-то… слабостью. Беспомощностью. Но мне насрать. Ракель была моим всем, и мне просто становилось легче, когда она была со мной, в моих объятиях.

Утром я проснулся слишком рано. Понял это по тому, как быстро глаза захотели закрыться обратно. Но рука, на которой лежала Ракель, затекла до такой степени, что уже болела. Мне пришлось аккуратно, с помощью второй руки, высвободить её и опустить вниз.

Семьдесят два часа. Они прошли.

Рабочей рукой хватаю телефон с тумбы и открываю чат с отцом. Жду новое сообщение. На протяжении этих проклятых трёх дней каждый раз ровно в семь утра папа присылал сообщения, всегда короткие: «Мама всё ещё не пришла в себя» или «Врачи дают шансы».

Время без пяти семь. Экран загорается. Папа заходит в чат.

Сбоку появляются три скачущих точки. Они, мать их, скачут целую вечность.

И сообщение: «Всё хорошо. Приезжай».

Я выдыхаю. Так громко, что внезапно сбоку раздалось шуршание и тихое мычание. Через пару секунд на меня уже смотрела самая красивая в мире пара глаз.

— Ты светишься, — сонно улыбается Ракель.

— Папа отписался. С мамой всё хорошо. — Я потёр лицо. — Трое суток прошло. Врачи говорили, что это критический срок. Если всё хорошо сейчас... значит, и дальше будет.

— Я знала, что так всё и будет, — Новак подтягивается ко мне на локтях, оставляет быстрый поцелуй на шее и откидывается на подушку снова.

Сегодня, впервые за эти проклятые дни, я чувствую что-то другое. Не вязкую тревогу, не тупую боль и не липкую печаль. Я чувствую надежду. Тот самый призрачный шанс на «хорошо».

И Ракель чувствует это тоже. Я вижу это, потому что она впервые за всё это время улыбается мне.

Меня всегда поражал этот внутренний стержень в ней. Эта почти сверхъестественная способность делать всё лучше, когда мир вокруг катится в тартарары. Умение не унывать, а с гордо поднятой головой идти дальше, что бы ни творилось в её собственной жизни.

Она была для меня примером. Всегда. И во всём.

Примером в учёбе, примером в дружбе. В каждом слове и действии. Она была настоящей — без исключения. И я до одури гордился тем, что именно в моей жизни есть эта девушка. Что именно она — моя.

Ракель всегда мотивировала меня быть лучше. И я старался. Для неё. Она была моим светом в самые беспросветные дни.

А кем был для неё я?

А что сделал я?

Я задерживаю взгляд на девушке. Она как раз перевернулась на живот, отвернув голову. И мысли тисками сдавливают виски. Очень противные, саднящие сердце.

Я бросил её. Бросил в самый трудный период — развод её родителей. Меня не было с ней целых три года. За это время, я уверен, у неё случилось столько дерьма, которое я не разделил с ней.

Что. Сделал. Для. Неё. Я?

Ничего. Я не сделал для неё ровным счётом ничего, а она подарила мне всё: веру в себя, веру в добро, веру в лучшее среди худшего. Веру в свет — потому что он, по её словам, всегда побеждает.

Ракель, будто почувствовав мой тяжёлый взгляд, будто он физически давил ей на спину, разворачивается на бок и поднимает на меня глаза исподлобья. Тёплое белое одеяло натянуто до самого носа, и я вижу лишь её зелёные глаза, смотрящие на меня с нескрываемым, чуть сонным интересом.

— Что-то не так? — доносится её глухой вопрос.

Я качаю головой, уже собираясь соврать, что всё окей. Но слова застревают в горле. Я останавливаюсь и снова уставляюсь на неё. Ракель непонимающе приподнимает бровь, и я, не в силах больше это держать, размыкаю губы:

— Прости меня.

В ту же секунду её тонкая бровь падает вниз. В глазах — чистое непонимание. Я и сам, если честно, не до конца понимаю, что сморозил.

— За что ты извиняешься?

«За всё», — проносится в голове. Я облизываю пересохшие губы, отвожу взгляд в стену, пытаясь как-то нормально сформулировать ответ. Но моя голова почти не соображает от пережитого стресса, и я выпаливаю какую-то хрень заплетающимся языком:

— За то, что бросил. За то, что меня не было рядом. Просто… ты всегда со мной. И в радости, и в горе, — я горько усмехаюсь. — А меня не было ни разу. Ни разу в моменты твоей грусти и боли. Я бросил тебя тогда, Ракель. Хотя должен был бороться до конца, должен был что-то сделать, чтобы…

Я не успеваю договорить.

Я закрываю глаза всего на секунду, чтобы собраться с мыслями, и в этот момент чувствую на своих губах её. Влажные, пухлые губы, которые медленно накрывают мои.

Тело мгновенно обмякает. Все мысли вытекают из головы, уступая место ей. Ракель снова дарит мне спокойствие. Какую-то тихую гавань. Просто собой.

— Не говори больше этот бред, — серьёзно просит она, отстраняясь. Её рука всё ещё лежит на моей шее, пальцы легонько поглаживают кожу.

— Я говорю так, как всё было. Ты всегда была со мной во всех бедах, а я — ни разу.

Ракель сглатывает, и её грудь начинает вздыматься чаще. Она приподнимается и отползает чуть назад на коленях, чтобы уже через мгновение лечь поудобнее — прямо на меня. Устраивает голову у меня на груди, её волосы щекочут мне подбородок.

— Ты просто не знаешь, — тихо начинает она, — как много значило твоё присутствие для меня. В любой момент. Ты спасал меня всегда, Райан. Просто никогда не догадывался об этом.

Я, удивлённый её ответом, продолжаю таращиться на неё, а она не останавливается. Только добивает:

— Мне было невыносимо плохо тогда на протяжении нескольких месяцев. С каждым новым днём моя семья разваливалась на куски. Каждый вечер я слушала их крики, а потом запиралась в комнате, открывала наш чат, надевала наушники и слушала твои голосовые. Слушала, как ты о чём-то ворчишь или смеёшься. И это всегда вызывало во мне улыбку. Я просыпалась утром не с кислой миной, а с мыслью, что пойду в школу, и мы пойдём вместе, что полдня я проведу в твоей компании.

Она делает вдох, её тёплое дыхание касается моей кожи.

— Ты всегда веселил меня, и этим очень помогал. Я просто… редко рассказывала тебе тогда о проблемах. Не делилась, потому что… не знаю, если честно. Я всегда тебе доверяла, но делиться таким было для меня не то что личным, а просто… больным. Не хотела обременять тебя своими семейными драмами, наверное. В общем, — она поднимает голову и заглядывает мне в глаза, — не смей думать, что ты для меня ничего не делал. Ясно? Ты делал больше, чем можешь себе представить.

Я ничего не отвечаю. Просто кладу руки ей на спину, прижимаю её крепче к себе, утыкаясь носом в её макушку.

Ракель вдруг начинает хохотать, потому что мои пальцы случайно находят её рёбра — то самое место, где ей щекотно.

Мы разговаривали ещё долго. Совсем забыв о времени, о насущных проблемах и делах. Я слушал то, что Новак несла в себе все те три года, что меня не было. Этим утром плотина прорвалась. Мы поделились друг с другом абсолютно всем — всей накопившейся за эти годы болью. Она рассказала мне про весь период развода, про всё-всё, что происходило тогда в её семье. Всё про отца. Про маму. Каждую деталь и каждую мелочь.

Этим утром, девятнадцатого ноября, мы будто сшивали ту пустоту, что образовалась между нами. Мы пролежали в кровати, кажется, целую вечность, смеялись и обсуждали каждый прожитый год порознь, вытаскивая на свет старые обиды и тут же их сжигая.

Остановиться пришлось, когда мой пересказ очередного провала прервал живот Ракель. Он заурчал — громко и так протяжно, что это, конечно же, вызвало у меня смех, а у неё — смущённое бормотание и яростное отрицание голода.

— Я не буду завтракать, поехали сразу в больницу! — почти просила Новак, стоя в проходе на кухню. Она наблюдала, как я, проигнорировав её слова, принялся готовить ей завтрак.

Сам я есть не хотел. Более того — меня тошнило от одной мысли о еде. Я не ел вчера целый день, а позавчера, кажется, закинул в себя какой-то батончик из автомата и запил паршивым кофе. Ракель такой расклад не нравился — она пеклась обо мне точь-в-точь как мама. Но если от мамы я всегда отмахивался, заявляя, что я взрослый мальчик, то с Ракель это не работало.

Она упрямо стояла на своём.

И пока я готовил завтрак ей, она молча готовила его мне. Лицо Новак было таким серьёзным, будто она не омлет делает, а создаёт что-то незаконное.

Завтракать пришлось через силу. Ракель видела, как трудно мне пропихивать в себя её старания, поэтому не настаивала, чтобы я съел всё. Просила хотя бы немного «поклевать».

Через полчаса мы уже сидели в машине. Ракель оделась очень легко — вся её одежда осталась дома, а ходить в том, что она носила минимум три дня, было уже невозможно. Ей пришлось взять одно из моих худи. Рукава свисали, полностью пряча её ладони, да и в целом оно выглядело на ней как платье, доходя почти до колен. Джинсы она оставила свои — тут уж я помочь не мог.

Всю дорогу её рука лежала на моей ноге. Каждый раз, когда она видела, как мои пальцы добела сжимают руль, её ладонь ложилась поверх моих джинсов, успокаивая. Через несколько минут мы снова окажемся в том коридоре, который я уже физически не мог видеть. Я боялся, что при виде матери меня и вовсе пробьёт на слёзы, и я позорно разревусь, как девчонка.

Ракель шла впереди, но каждые несколько секунд оглядывалась, незаметно проверяя моё состояние. Она старалась делать это ненавязчиво, но я всё видел и тайком улыбался.

Мне казалось, что отец и Анна похудели за эти дни настолько, насколько люди не худеют и за месяцы. И вообще… нужно сказать отдельное «спасибо» маме Ракель. Анна сидела с моим отцом, хотя была не обязана. Но у неё на всё был простой ответ: «Мы семья». И я был согласен — так было всегда. Вот только до таких случаев наша семья ещё не доходила… и, наверное, отец не смог бы пережить всё это в одиночку.

Уже на ступеньках, ведущих на этаж, мы услышали голоса. Разговор врача с моим отцом.

— …мы видим устойчивую положительную динамику. Кризис миновал. Жизненные показатели — давление, сатурация, сердечный ритм — всё в пределах нормы. Отёк спинного мозга регрессирует, что подтверждается появлением рефлексов и слабых мышечных ответов в конечностях…

Я быстро поднялся по лестнице и подошёл к ним. Сердце колотилось о рёбра, как сумасшедшее. Эти слова звучали как нечто хорошее. Пожалуйста, пусть это так и будет. Ракель встала рядом.

— У меня хорошие новости, — врач, заметив меня, обратился уже напрямую ко мне. — Ночь прошла спокойно. Более того, сегодня утром миссис Ромирес впервые смогла самостоятельно сжать руку медсестры. Слабо, но это было осознанное движение.

Он говорил, а я вслушивался в каждое слово, боясь пропустить хоть что-то.

— Отёк спадает, — продолжил врач, и его голос заметно потеплел. — Мы прошли кризис. Её состояние стабилизировалось, и мы больше не классифицируем его как критическое. Она молодец. Она невероятный боец.

— Так… что это значит? — хрипло спросил я, сглотнув.

— Это значит, что сегодня мы переводим её из реанимации. Ей больше не нужен режим интенсивной терапии. Ей нужен уход и начало долгого пути к восстановлению. Она в полном сознании, и, что самое важное, она настроена бороться.

Доктор на мгновение замолчал, а потом сказал то, во что я боялся поверить:

— С вашей мамой всё будет хорошо, Райан. Путь будет долгим, но она будет жить. И она будет бороться за восстановление. Непосредственная угроза миновала.

Время в Адденбруке замерло. И звуки тоже пропали. Всё и все затихли в этот момент. Каждый из нас задержал дыхание на речи врача, а затем мы все разом, шумно, выдохнули. Улыбки, до этого казавшиеся невозможными, появились на лицах. Ракель запрыгнула на меня и повисла на шее, радостно дёргая ногами и что-то восторженно шепча мне в ухо.

Нет, конечно, это не конец. Восстановление будет долгим и трудным, я это понимал. Но главное — она будет жить.

— Мы можем зайти к ней? — спросила Ракель, уже готовая сорваться с места и ворваться в палату.

Врач улыбнулся.

— Конечно, — кивнул он. — Только, пожалуйста, не все сразу и ненадолго. Она — боец, как я и сказал, но она сейчас как марафонец после финиша. Абсолютно истощена этим усилием. Не стоит её утомлять. Идите, Райан. Вы первый. Мы как раз готовим её к переводу в нейрохирургическое отделение, так что вы застали её вовремя. Ваша поддержка ей сейчас нужна как никогда.

Я беру Ракель за руку и иду вместе с ней, бросая взгляд на врача, спрашивая, мол, можно. Он молча кивает и удаляется, а мы заходим в палату. Мама сразу повернула голову на наше присутствие — будто чувствовала, что зайдём именно мы. Или просто услышала нас с коридора.

— Ну наконец-то ты пришла ко мне, моя девочка! — её голос всё ещё слаб, но в нём столько тепла. Мама шевелит пальцами, подзывая Ракель, хоть это всё ещё и даётся ей с трудом.

— А я? — наигранно возмущаюсь я, пока Ракель уже сидит у кровати и обнимает маму, едва касаясь, всё ещё боясь причинить боль.

— И ты иди ко мне, — тёплая улыбка мгновенно топит мою "обиду".

Секунда — и вот мы уже устраиваемся по обе стороны от неё. Я сажусь на край кровати, Ракель — на стул, придвинутый вплотную. Мы оба наклоняемся к ней. Мама с видимым усилием сгибает руки в локтях, чтобы коснуться нас, погладить. Мы молчим с минуту, просто будучи вместе. Впервые за эти дни — не в страхе, а в покое.

Идиллию нарушает мама. Она поворачивает голову по очереди на нас, и её вопрос звучит так буднично, что бьёт наотмашь:

— Вы же пойдёте на Зимний бал?

Ракель хмурится.

Я тоже растерянно пялюсь на маму. Первая мысль — бред. Может, ей приснилось или это остаточное действие лекарств? Но я тут же вспоминаю, как Спенсер мельком упоминала какой-то Зимний школьный бал, который пока держали в секрете.

— Я состою ведь в родительских чатах, ребята! — в её голосе слышны нотки старой, до-больничной мамы. — Зимний бал будет проводиться в вашей школе пятнадцатого декабря — через месяц, выходит. Писали, что будут проводиться репетиции. Ну так что, вы пойдёте?

Мой ответ, конечно же, зависит от ответа только одной девушки. Я поворачиваю голову и смотрю на неё, выжидая. А Ракель, так же не зная, что ответить, смотрит на меня. И мы оба молчим. Какой, к чёрту, бал?

Я резко прихожу в себя и качаю головой.

— Мам, ты в таком состоянии, и я не могу просто пойти и веселиться, и всё это…

— Ракель, тресни его по лбу за меня, — скалясь на меня, просит мама. И Новак, совсем не шутя, протягивает руку и, невинно улыбаясь, даёт мне щелбан.

— Ты пойдёшь, Райан. — Мама говорит строго. Реально строго. Я теряюсь. — Я не собираюсь становиться причиной твоего затворничества. Не смей вот так вот себя вести, понял?

Она переводит взгляд на Ракель.

— Не дай ему закиснуть, — она старается сжать руку Звёздочки. — Развлекайтесь, гуляйте, любите! Не нужно сидеть дома и страдать из-за того, что я оказалась в такой ситуации… Всё будет хорошо.

А теперь уже мама сжала мою руку, вливая в меня эти три последних слова, видя, как я нервничал все эти дни.

— Хорошо, — Ракель кивает. — Если вы этого хотите, я, конечно же, заставлю Райана плясать!

— Я уже давно пляшу.

— Правда? — по-настоящему удивляется Ракель. — Где?

— Перед твоим носом. Под твою дудку.

Девушка фыркает и закатывает глаза. Мама заливается смехом — настоящим, счастливым, — но тут же морщится, и смех переходит в шипение от боли. В этот момент в палату заглядывает папа, прося нас выйти. Время вышло.

Я целую маму в щёку на прощание, Ракель быстро обнимает её, и мы выскальзываем из палаты.

Дверь закрывается. И мне тут же хочется спуститься вниз, выйти из этого проклятого Адденбрука на промозглый ноябрьский воздух и закурить. Чего я не делал уже очень давно. Я изо всех сил старался быть весёлым рядом с мамой, но стоило выйти из палаты, как улыбка сползла с лица, будто её и не было.

Меня впутали против воли в какую-то херню с плясками. А я танцевать вообще не умею. От слова «совсем». Но если это сделает сразу двух самых близких мне женщин хоть на каплю счастливее — я готов станцевать хоть восточные танцы.