Сильнее слабости

Райан

Всего за несколько секунд я успел услышать столько вопросов, что мой мозг попросту не успевал их переваривать, не то чтобы придумать ответ хотя бы на один из них.

Зайдя в квартиру, я быстро разулся, даже не наклоняясь, и понёс пакеты прямо на кухню. Если помогать — то помогать уже до конца.

Ракель следила за каждым моим движением — я это очень хорошо чувствовал. Когда проходил мимо, краем глаза заметил её взгляд: прищуренный, но уже проигравший. Умей проигрывать, Ракель.

— Райан! — окликает меня Анна, явно рассчитывая всё-таки получить от меня ответы.

— Я тоже рад вас видеть, — сдержанно киваю, но губы всё же растягиваются в короткую улыбку.

— И давно ты к нам домой захаживаешь? — как бы между прочим бросает она, проходя на кухню.

Ракель лыбится, ожидая мой ответ. Ей всегда нравилось, когда меня ловили на чём-то. Когда получал я — она ликовала и даже не пыталась это скрыть.

— Относительно недавно.

— И почему я об этом не знаю?! — теперь уже взгляд Анны скользнул на Ракель, которая всё ещё пряталась в прихожей, но вынуждена была выйти на кухню и облокотиться о холодильник.

— Потому что в этом нет ничего такого, — максимально равнодушно отвечает Новак и пожимает обнажёнными плечами.

Мой взгляд невольно скользит по ней, и только теперь я замечаю, как она одета. Дурацкая майка с мишкой, которая давно стала ей мала, сидит в облипку, подчёркивая маленькую грудь и плавные изгибы талии. Снизу — короткие шортики, идеально обтягивающие задницу. А ещё ниже — гольфы до колен с нелепым принтом: кошачьими ушками.

Ракель скрещивает руки на груди, уловив мой взгляд. Мне остаётся отвернуться к её матери, чтобы не вызывать этот дискомфорт.

— Как это «ничего такого»? — фыркает Анна, выкладывая продукты на стол. — Мой сладкий мальчик заходит к нам, ты с ним общаешься, а я даже не в курсе! И это «ничего такого»?

Я не удерживаюсь от довольной улыбки, слыша «мой сладкий мальчик». А вот Ракель демонстративно закатывает глаза, показывая пальцами, что её сейчас стошнит.

— Я очень рада видеть тебя, Райан. Как мама, как папа? Так давно с ними не списывалась…

— Они в порядке. Всё хорошо. А вы как?

Анна отодвигает стул и садится. Щурится — в точности как Ракель — и кивает:

— Я-то в порядке. А ты лучше скажи, что натворил в своей старой школе, за что тебя отчислили и перевели обратно?

Я отвожу взгляд, вытягиваю губы и наигранно посвистываю, делая вид, будто вообще не понимаю, о чём речь. Кухня наполняется женским смехом и вздохом — тем самым материнским, говоря собой «ну всё с тобой ясно».

Ракель молча наблюдает за всем этим, изредка устало зевая. Она не вмешивается в разговор — за всё отдуваюсь я один. Лишь бросает в мою сторону взгляды и, кажется, о чём-то серьёзно думает. Брови её сведены, на лбу проступили складки — так всегда, когда она погружается в важные или напряжённые мысли.

Готов поспорить на сотню баксов, что именно сейчас Ракель размышляет о том, зачем я пришёл и коснусь ли я той самой темы. На мгновение перевожу взгляд с матери на неё и даю понять — да, коснусь.

За окном уже успело стать шумно — люди выходили на вечерние прогулки — когда мы наконец закончили разговор. И нет, я даже не устал и мне было вовсе не лень. Анну я всегда считал своей второй мамой: всё детство мы проводили вместе, и я часто оставался у них дома. Когда мы были совсем маленькими, Анна набирала мне ванну; кормила и поила; читала нам с Ракель сказки перед сном; разговаривала со мной обо всём и обо всём же спрашивала.

Я встаю из-за стола с приятным чувством в груди. Ракель ушла ещё минут сорок назад, сославшись на то, что ей нехорошо. Тогда я хотел сразу пойти следом, но Анна, взяв меня за руку, попросила остаться ещё немного и поболтать.

Теперь, наконец отпущенный на волю, я быстрым шагом направляюсь к её комнате. В коридоре заворачиваю к двери Ракель, за которой совсем тихо. Прежде чем войти, решаю всё же постучать, чтобы потом не получить.

— Не входи.

— Почему? Ты топлес? — подшучиваю я и дёргаю ручку двери, но не открываю: вдруг и правда голая, потом лет десять будет орать на меня.

— Обойдёшься, — фыркает она, и я уверен, что закатывает глаза. — Просто не входи. Не хочу.

— А, тогда это не аргумент, — говорю я, уже стоя на пороге её девчачьей комнатки.

Ракель лежит ко мне спиной, обняв своего Пушина, и даже не поворачивается. Из этого я делаю вывод, что ей и вправду плохо.

По пути я прихватил с тумбы в коридоре свой рюкзак. Чтобы отвлечь сладкоежку, достаю шоколадки и нарочно шуршу обёртками. Разумеется, это срабатывает: Новак переворачивается на другой бок, уже показывая лицо.

В первые секунды я замираю, потому что мне кажется, что она плакала. Но потом, присмотревшись, понимаю, что глаза стеклянные не из-за слёз, а от усталости.

Не дожидаясь приглашения, подхожу ближе и бросаю ей на кровать — почти в руки — сладости и чипсы. Ракель приподнимается, разворачивает шоколадку и, даже не ломая плитку, вгрызается прямо так.

— Что болит?

— Ничего, — качает головой, наслаждаясь приторной сладостью. — Только температура. Ну, голова ещё немного. Это ты меня заразил, олень!

Я вытягиваю шею и округляю глаза:

— Ты обалдела? Если бы это был я, заболела бы сразу, а не только сейчас.

— Ага, оправдывайся, оправдывайся.

Она шутит. Хороший ли это знак?

Я опускаюсь на край кровати и наблюдаю, как Ракель реагирует на это. Никак.

Мы молчим. Я смотрю на неё не моргая, а Ракель не перестаёт жевать свою плитку. Через пару дней, когда выздоровеет, она точно будет ныть из-за лишнего килограмма на весах. И я даже знаю, кого станет винить.

Мне нестерпимо хочется заговорить. Я замечаю, как она время от времени напрягается, переводя на меня взгляд. Мы оба понимаем, что этот разговор неизбежен.

Наконец Ракель откладывает шоколадку на тумбочку и заворачивает её в обёртку. Я слежу за каждым её движением, обдумывая, как подступиться к теме, которой она так явно старается избежать.

Но Ракель едва не выбила меня из колеи, когда задала вопрос первой, видимо, решив играть на опережение:

— Ты ведь пришёл не просто так. Хотел поговорить, да?

Я смотрю ей прямо в глаза и, не позволяя испытать удовольствие от мысли, что застала меня врасплох, отвечаю:

— Ты и так знаешь.

Ракель отползает к спинке кровати, садится на подушку, скрещивает под собой ноги и складывает руки на груди. Затем с вызовом приподнимает бровь, будто молча бросает вызов: «Говори».

И я говорю. Без колебаний. Без мягкости и попытки сгладить речь, чтобы она её не задела. Говорю всё именно так, как просит моя душа:

— Внутри меня, Ракель, всё кипит и разрывается. Всё это невозможно терпеть. Я больше не буду тем мальчиком, который склоняет голову, когда ты проходишь мимо. Я больше не буду игнорировать тот факт, что находиться рядом с тобой и не иметь возможности общаться, не говоря уже о чём-то большем, бьёт по сердцу кинжалом. Я понимаю, что меня не было в твоей жизни слишком долго, но, клянусь, Ракель, я очень хочу компенсировать все эти годы. Я больше не могу игнорировать это желание, выжигающее меня изнутри. Я хочу снова быть в твоей жизни, Новак. Хочу быть тем, кому ты когда-то доверяла свои проблемы, слёзы и смех.

На секунду я захлопнул рот, чтобы набрать воздух, и, возможно, мне хотелось услышать что-то и от неё. Но девушка просто растеряно смотрела на меня, прокручивая в голове мои слова. Пока ещё ничего не поняла.

Хорошо, я объясню другими словами.

— Всю жизнь, что я тебя знаю, я испытывал к тебе трепет. Испытывал ту любовь, которую считал дружеской. Ты была не только частью моей жизни, ты была частью меня. А когда я потерял тебя — тотчас потерял и себя. Мы выросли, Ракель, и эта любовь росла во мне вместе со мной. Она трансформировалась. Переросла.

— Райан, — я вижу, как Ракель качает головой, и клянусь — это уже почти убило меня, но я не собирался отступать.

— Не перебивай меня. Дослушай. Я хочу снова чувствовать тебя, как самого себя. Я могу пообещать тебе, поклясться на крови, как в твоих тупых сериалах, что той ошибки больше не повторю.

— Это что… — Новак хмурится, облизывает пересохшую губу, — признание в любви, Ромирес?

Сначала мне хочется сказать уверенное «да», но потом я понимаю, что сам пока ничего не знаю, чтобы уверять её в чём-то. Я пообещал самому себе — без вранья.

— Я не знаю, как это назвать, Ракель. Но я вроде всё сказал. Я просто не могу без тебя. Это тупо физически больно. Я хочу быть рядом. Хочу снова стать для тебя кем-то важным, а не просто "знакомым". Хочу видеть и слышать тебя каждый день. Я привязан к тебе сильнее, чем думал когда-то.

Девушка опустила глаза на свои руки, которые уже лежали не на груди, а на коленях. Её взгляд озадаченно бегал со стороны в сторону, но не поднимался на меня.

А потом она глубоко вздыхает, собираясь с мыслями, и говорит:

— Я не отвечу тебе сразу. Мне нужно обдумать всё, что ты только что сказал.

— Хорошо.

Её ответ не был обнадёживающим или успокаивающим, но в то же время он не был окончательно отрицательным. И какую-то надежду он всё же поселил во мне.

Уже с понедельника Ракель вышла в школу в полной готовности — никаких следов болезни больше не было. Все эти дни мы не общались. Только из рамок приличия здоровались или отвечали на какие-то вопросы, касающиеся учебного процесса: какой следующий урок или в какой нам кабинет.

Я не давил, потому что знал Новак слишком хорошо, чтобы пытаться снова с ней говорить. Покорно ждал, как Хатико своего хозяина, когда она будет готова ответить мне. Не знаю, какого ответа я на самом деле ожидал и какого хотел. Чтобы она сказала «я тебя люблю, Райан» или просто согласилась снова быть частью меня.

 С одной стороны, мне казалось, что уже всё равно, кем она будет для меня — главное, чтобы была. А с другой — понимал, что если Ракель выберет меня как друга, я просто попаду в самую жёсткую френдзону в своей жизни, из которой непонятно как выкарабкаться в дальнейшем.

В ближайшие недели мне предстояло просто ждать и стараться… по крайней мере стараться не накручивать себя, а просто ждать исхода всей ситуации.

Сегодня утром, в четверг, меня снова добавили в группу крутых девчонок. Только я заметил изменения: там не было одного участника — Калеба. Кажется, его изгнали после случившегося. Но я знал, что история с ним ещё точно не закончена. Такие парни, как он, не уходят так просто, не отказываются от того, что когда-то было их. Тот взгляд, которым он смотрел на меня в нашу последнюю встречу, говорил мне об этом. Он ещё появится.

Я тогда ехал в школу, когда в этом чате, который я ещё не успел поставить на беззвучный, стали приходить сообщения одно за другим:

Дэн: Ракель, ты себя уже как чувствуешь? Выздоровела?

Ракель: Ну да, я ведь уже четыре дня в школу хожу. Или ты только заметил? :)

Дэн: Нет, конечно. Я просто уточняю твоё самочувствие. И физическое, и, кстати, моральное.

Ракель: Я в порядке. Что ты хотел?

Айван: Я уже даже знаю что!

Алиса: К себе?

Лиззи: А почему не на выходных? Я ещё не доделала домашку на пятницу :(

Дэн: Лиззи, хватит занудничать, малышка! Забей и оторвись вместе с нами. Ребята, если вы все свободны, предлагаю сегодня завалиться ко мне на хату — родаки до девяти будут на работе.

Ракель: Окей. Выпивка будет?

Я хмурюсь. Конечно, я уже понял, что Ракель давно не та маленькая девочка. Уже выросла. Но видеть подобные вопросы от неё всё ещё странно. В голове никак не укладывается, что та милая, правильная девочка, которую я знал, изменилась целиком и полностью: моя Ракель теперь перестала стесняться грязных и пошлых разговоров, стала курить и пить, ходить на вечеринки — хотя раньше предпочла бы провести вечер со мной или с книгой.

Как многое упущено. Как многое изменилось. Но я постараюсь заполнить все пробелы…

Айван: Чего это ты напиться хочешь?

Ракель: Какая разница? Хочу и всё. Я вопрос задала.

Грубит — значит, злится.

Лиззи: Милая, всё в порядке?

Алиса: Отстаньте от неё, плохое настроение у девочки. Выпивка, конечно, будет. Мы с Айваном позаботимся.

Ракель: Окей. Встретимся все вместе и поедем к тебе, Дэн, или по отдельности?

Айван: Предлагаю вместе, просто на двух машинах.

Я: На трёх.

Дэн: О, красавчик, привет. Супер, и ты с нами.

Лиззи: Тогда договорились, да?

Дэн: Малышка, с остальными и так всё ясно. Главное, чтобы ты не слилась.

Лиззи: Я тебя скоро тресну. Бесишь.

Дэн: Да брось!

Я выхожу из чата, когда эти двое начинают ворковать, даже не скрывая. Вернее, это Лиззи, очевидно, не скрывает флирта, а Дэн либо подыгрывает, либо… может, и он не равнодушен к этой правильной девочке?

Когда я останавливаюсь на светофоре, открываю чат лично с Ракель и быстро печатаю, особо не думая. Только потом понимаю, что, быть может, не нужно было писать, а просто продолжать молча ждать.

Я: Что с тобой, чего зубы показываешь?

Ракель: Я ничего не показываю. Нормально ответила.

Я: Ври сколько хочешь, Новак. Я тебя знаю.

Ракель: Если знаешь меня, то должен знать, что сейчас хочу влепить тебе по морде, потому что ты меня бесишь.

Я ржу в голос и вздрагиваю, когда машина сзади начинает сигналить. Поднимаю взгляд на светофор — зелёный. Откладываю телефон на сиденье и нажимаю на газ. Беру его обратно совсем скоро, но на этот раз уже делаю вызов, потому что писать неудобно.

— Ого, ты взяла трубку, — посмеиваюсь и чуть прикрикиваю, потому что телефон лежит на сидении. — Думал, ты целенаправленно меня игнорируешь.

— Тебя невозможно игнорировать — ты всегда липнешь, — слышу, что она улыбается. Злится, может, даже на себя, а не на меня, но всё равно улыбается. И слышу, что девушка параллельно собирается — на фоне гремят вешалки.

— С тобой всё окей?

— Окей.

— Подвезти, может?

— Райан, — слышу, как Ракель закатывает глаза — сомнений нет. — Езжай в школу уже. И давай пока, не отвлекайся за рулём.

— Я и так еду.

— Доеду сама. Всё, пока. — И сбросила трубку.

Какая же она всё-таки гадкая, когда злится.

Я блокирую телефон и возвращаю руки на руль, уже представляя, как Ракель будет бегать от меня дома у Дэна.