Сильнее слабости

Ракель

Последний месяц я чувствовала себя так, будто оказалась внутри чёрно-белого кадра, где всё вокруг продолжает жить, двигаться, меняться — но без меня. Как Бэлла во второй части «Сумерек», сидящая у окна, пока за её спиной медленно сменяются времена года. Время шло мимо. Люди вокруг смеялись, любили, строили планы, а я будто застыла в точке боли, в собственной пустоте, не способная сдвинуться ни на шаг.

Я сосредоточила всё внимание на том, что разрывалось внутри меня. На том, что причиняло непрекращающуюся боль. Боль, в которой я и виновата. Этот выбор я сделала осознанно… и альтернативы у меня не было. Как будто бы обстоятельства сдавили меня в угол, не оставив ни воздуха, ни выхода.

Райан… Он был не просто другом. Он был частью меня. С тех пор, как мы научились ходить — мы шагали вместе. Он знал мои привычки, мои страхи, мои мечты. Мы росли рядом, как две ветки одного дерева. Потерять его — было равносильно тому, чтобы потерять себя.

«Зачем же ты это сделала?» — часто спрашивала я саму себя, но ответ находился тотчас: потому что всё вокруг изменилось, и ничего уже не будет так, как было раньше.

Сначала, признаюсь, меня начали убивать ещё больше семейные проблемы. Родители постоянно спорили, обвиняли друг друга, делили вину. Вместо любви — претензии. Вместо семьи — поле боя. И никто, ни один из них, даже не пытался сделать шаг навстречу. Даже ради меня!

Каждую ночь я пряталась под одеялом и плакала. Плакала от криков, которые раздавались с кухни — голос папы звучал так, будто он хотел расколоть стены. Потом — мамины рыдания. Иногда они оба кричали одновременно, и это было похоже на разрушение мира.

Я помню, как пару раз слышала резкие, глухие удары. Потом замечала на папином лице царапины, а у мамы — багровые пятна на запястьях. Я не задавала вопросов. Ответы были слишком очевидны. Все мои страхи в один момент стали реальностью. И когда в голове начинали прокручиваться эти сцены — я просто ломалась.

Плакала, захлёбываясь в собственных слезах. Рыдала, пока не начинала задыхаться.

Я не знала, где искать спасение. Не знала, куда себя деть.

Позже боль стала приходить уже не только из дома. Она подкралась оттуда, откуда я меньше всего ожидала — от Райана. Именно тогда, когда мне нужен был он больше всего, когда я готова была держаться за него, как за единственную опору — он стал исчезать. Сначала — медленно, почти незаметно. Но я чувствовала, как он ускользает.

Сначала всё было просто: новая школа, новые учителя, новые задачи. Да, он стал больше занят — это нормально. Учёба давалась ему нелегко и раньше, а в новом, более сложном заведении — стало ещё труднее. Я понимала это. Я оправдывала. Мы всё ещё переписывались, созванивались… старались хотя бы раз в неделю пересекаться — в воскресенье. Но вскоре и эти встречи стали редкостью. То он отменял, то просто не писал. Иногда проходили целые недели в тишине.

Я пыталась не принимать на свой счёт. Напоминала себе, что это — взрослая жизнь. Что все мы меняемся, растём, заняты своими делами. Но, как оказалось, причина была не в делах. И даже не в новой школе.

У него появилась компания. Новые друзья. Новая реальность, в которую меня, похоже, просто не вписали. Я стала для него воспоминанием из прошлого — чем-то милым, тёплым, но не нужным в его сегодняшнем дне.

Я пыталась быть мудрой. Говорила себе: «Ты не имеешь права злиться. Он счастлив. Разве не этого ты хотела?»

Да. Хотела. Но не так. Не ценой потери.

А потом я узнала о ней.

Эйвери. Имя всплыло случайно — в списке подписок Райана в инстаграме. Что-то дёрнуло меня посмотреть её профиль, и стоило мне только нажать — как внутри всё болезненно сжалось.

Она была… потрясающей. Из тех девушек, что выглядят, будто только сошли с обложки глянца. Высокая. С ослепительной улыбкой. Уверенная. Элегантная. Та, которую замечают в толпе.

Почему ты пристала к моему Райану?!

Это было странное чувство, которое я никогда не испытывала раньше. И когда это всё только началось, я не могла понять, что испытываю вообще ко всей этой ситуации. Поговорив с мамой, она помогла мне, сказав, что это ревность. Но я отрицала! Это не может быть ревность, потому что я не люблю его, как… как парня. И тогда мама сказала, что ревность может присутствовать и в дружбе — и она может быть даже сильнее, чем та, что в отношениях. Тем более, когда эта дружба длится четырнадцать лет.

Я создала второй аккаунт и начала следить за страницей той девочки. Эйвери. Каждую её историю я смотрела, затаив дыхание, и каждый раз — словно вдыхала яд. Кутикулы на пальцах были искусаны до крови — я не замечала этого, пока пальцы не начали пульсировать болью.

А в историях всё повторялось: Райан сидит с ней за партой. Райан стоит рядом, смеётся в компании других ребят. Райан мелькает на заднем фоне, подаёт ей рюкзак. Райан улыбается ей… Точно так же, как раньше улыбался мне. Тепло. Искренне. Легко.

Он был счастлив. Это видно по глазам. И я не имела права злиться на него за это.
Но внутри всё равно горело. Больно. До одури.

Мне хотелось кричать. Потому что он бросил меня. Просто… исчез из моей жизни в тот момент, когда я нуждалась в нём сильнее, чем когда-либо.

Я пыталась удержать его. Писала. Звала к себе. Просила.

Но каждый раз он отвечал коротко:

«Извини, у меня гора домашки».

«Не сегодня, я не успею».

«Может, на выходных».

А потом — тишина.

И вот в какой-то момент я сдалась. Просто опустила руки. Перестала бороться за его внимание. Хотя сердце выло, как раненый зверь.

Я часто сидела вечерами у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и молча наблюдала за тем, как облака лениво плывут по небу. И постоянно думала, что мне делать дальше, ведь понимала, что как раньше — никогда не будет.

Разговор с Райаном… Он висел надо мной, как тень, как приговор, как та самая точка, которую я так боялась поставить. Я думала о нём каждую минуту. Перебирала слова в голове, прогоняла сцены, представляла, как это будет — и каждый раз откладывала.

Я не была готова.

Но вечером, в один из тех серых, вымотанных дней, я увидела очередную историю. Снова в ней был он. Снова смеётся. А я лежала с высокой температурой и ждала, когда он придёт. И тогда… что-то внутри меня сломалось.

Я сжала кулаки так крепко, что ногти впились в ладони. Слёзы полились сами по себе — не слабые капли, а неуправляемый поток, как будто всё, что я держала в себе, наконец, прорвало плотину. Я кричала в подушку. Рыдала. Сжималась в комок и не могла дышать.
Но боль всё равно не уходила. Она сидела внутри, вцепившись в меня.

Ему было также больно, как и мне — это было видно в каждом его жесте, предложении, взгляде.

Теперь у меня не осталось никого. Абсолютно. Когда так сильно нужна поддержка, никому нет до меня дела. Ни Райану — у него теперь новые друзья, а я лишняя, — ни родителям.

Я осталась одна.

Разбитая, вымотанная и пустая.

Майские солнечные лучи мягко проникают в мою комнату, как только мама распахивает шторы, нарушая полную тишину утра. С её лица не сходит выражение усталости, а вздох, который она делает, звучит так громко и тяжело, что в нём слышится всё её неудовлетворение жизнью. Сидя на краю моей кровати, она начинает будить меня, не подозревая, что я уже давно не сплю, а может, я и вовсе не засыпала — не знаю точно. Я просто лежу, смотрю в пустую стену, и чувствую, как по щеке невольно катится горькая слеза.

— Вставай, хватит сутками валяться в постели и страдать, Ракель, — её голос звучит строго, но в нём нет ни малейшего сочувствия.

Мама знала всю ситуацию, но ей было всё равно. Мама, конечно, знала о происходящем, но её это не волновало. Для неё было важнее предстоящее судебное разбирательство, которое назначили на июнь. Разрыв моей семьи произойдёт двенадцатого июня в час дня.  

Её слова были такими глупыми: «Найдёшь нового друга».

Кажется, она не понимала, что такое потерять лучшего друга всей своей жизни навсегда. Для неё это пустяк.

Я ответила ей коротко, лишь кивнув и обещав встать. Мама ушла, довольная, что хоть как-то подействовала на меня. Но как только она вышла, я снова почувствовала, как в груди сжимаются старые обиды, а слёзы, которые я пыталась сдержать, вновь обрушиваются на меня. Весь месяц, что прошёл с того момента, как мы с Райаном прекратили общение, он так и не попытался выйти на контакт. Его слова, его резкие фразы не оставляют меня, как застарелая рана.

«Я никогда тебя не прощу», — его голос эхом звучит в моей голове снова и снова.

Но я не нуждалась в его прощении, не нуждалась в его сочувствии. Но с каждым новым моментом я чувствую, как изнутри что-то разрывается, и, несмотря на все попытки уговорить себя, сердце не даёт мне покоя. И мне известно, что ни крики, ни упрёки, ни беспокойства не помогут мне избавиться от этой боли. Потому что обмануть сердце невозможно.

Все мои дни слились в одно бесконечно серое полотно. Школа, дом, уроки, сон — и так по кругу. Всё стало механичным, будто кто-то нажал на кнопку повторения. Я перестала чувствовать разницу между днями недели.

По ночам меня преследовали сны, которые невозможно назвать кошмарами в обычном смысле. В них не было чудовищ из-под кровати или пугающих теней. Самым страшным было то, что мне снился Райан. Он появлялся внезапно, в такой же одежде, как раньше, с той же мягкой улыбкой, которая когда-то спасала меня от всех бед. Я бросалась к нему, вцеплялась в его руку, умоляла не уходить, не бросать меня снова… Но он лишь чуть грустно улыбался, отводил взгляд, затем брал за руку другую — ту, что стояла рядом, смутную фигуру, лицо которой я никогда не могла разглядеть — и уходил. А я оставалась, опустошённая, потерянная, застывшая на месте.

В школе мне перестали нравиться уроки. Я ходила туда теперь с трудом и огромной тяжестью в груди. Каждый класс, каждая парта были наполнены воспоминаниями о Райане, который больше никогда не будет со мной рядом.

— Ракель… у тебя что-то случилось? Может быть, тебе нужна помощь? Я просто вижу, как сильно скатились твои оценки… — пытались осторожно заговорить учителя.
Но я всегда молчала. Просто мотала головой и прятала глаза. Любая помощь казалась бесполезной. Никто не мог вернуть мне Райана.

Вечером, когда я измотанная сидела за столом и доделывала последнюю домашнюю работу в этом учебном году, внутри впервые за долгое время родилось лёгкое чувство облегчения. Летние каникулы стали для меня надеждой на побег, на возможность хоть немного прийти в себя.

И вдруг зазвонил телефон.

Имя на экране заставило моё сердце вздрогнуть: тётя Белль. Руки задрожали, а дыхание перехватило. Первым вспыхнуло волнение, за ним — тревога, и наконец — паника.

«Что-то с Райаном?» — первая мысль пронеслась в голове, как холодный порыв ветра.

— Здравствуйте, — выдохнула я, едва справившись с голосом.

— Привет, Ракель. Ты случайно не знаешь, где Райан?

Я застыла. Он не сказал ей, что мы больше не общаемся? Неужели скрыл?

— Я… не знаю, тётя Белль, — пробормотала я. На языке вертелась правда, но она не находила выхода. — Мы сегодня не созванивались. И не списывались…

Вообще-то, уже месяц.

— Плохо… — услышала я её выдох. Он был таким же, как у мамы утром, только в нём была тревога, а не раздражение.

— А что случилось? — спросила я, и в голосе моём зазвучало настоящее беспокойство.

— Он не отвечает на звонки. Не предупредил, что задержится. Не сказал, что уйдёт гулять. Обычно он всегда раньше домой возвращается… Уже поздно, а его всё нет. Я переживаю. Вдруг что-то случилось?

— Это не похоже на него… — прошептала я, скорее себе, чем ей.

— И я об этом! — воскликнула она. — Ладно, спасибо, милая. Пока.

Белль сбросила вызов, и я уткнулась взглядом в домашнюю работу перед собой, но больше фокусировки на нём не было. Все мысли снова были о Райане, только на этот раз обеспокоенные.  

Зачем он так себя ведёт? Почему заставляет маму волноваться?

В догадках, страхах и безнадёжных мыслях я просидела у окна до самого вечера. Время будто застыло. Стрелки часов медленно подползали к семи, а я всё не могла оторваться от вида заката. Пылающее небо, окрашенное в розово-оранжевые тона, отражалось в стекле, но я смотрела сквозь него — вглубь двора. В душе теплилась глупая, почти детская надежда: сейчас он появится. Просто выйдет из-за угла, уставший, как всегда, может быть, с наушниками в ушах… И я, увидев его живым, здоровым, спокойным, просто вздохну с облегчением и вернусь к своим делам.

Но двор оставался пустым. Ни одного шороха, ни звука — даже птицы, казалось, притихли.

Минут на пятнадцать я всё же заставила себя отойти. Пошла на кухню, сделала себе горячий чай, достала булочку. Заедание — моя старая, проверенная «защита». Когда-то я боролась с этим. Умела отказывать себе, худела, старалась быть лучше. А потом… как всегда, сорвалась. Стала есть без разбора. Просто чтобы чувствовать хоть что-то, кроме боли. Желудок сдался быстрее, чем я. С тех пор он часто напоминал о себе. Но сейчас — мне было всё равно.

Вернувшись, я снова подошла к окну — и застыла.

На лавочке у подъезда сидел Райан.

Моё сердце сразу сорвалось с места и застучало громко, как набат. Его рюкзак стоял рядом, на самой скамейке, возле ног лежала бутылка воды. Он сидел, опустив голову к коленям, спрятав лицо в ладонях, вплетённых в свои густые тёмные волосы. Даже отсюда, из окна, я чувствовала, как ему тяжело.

И вдруг… он закашлялся.

Громко и мучительно, будто воздух не проходил через горло. Его тело дёрнулось, он соскользнул с лавки на колени и опёрся руками в асфальт. Паника схватила меня за горло.

Я не раздумывала ни секунды.

Выскочила из комнаты, ничего не сказав маме. Не переобувшись, не накинув даже кофту поверх футболки, я просто слетела по лестнице вниз, как будто могла остановить беду, если прибегу быстрее. И вот я рядом. Сердце стучит в ушах, руки дрожат.

— Райан! — выкрикнула я, упав перед ним на колени и взяв его лицо в свои ладони. — Что с тобой? Посмотри на меня!

Его взгляд… он был пустой. Будто стеклянный. Он не узнавал меня. Не видел. Или не мог? Я не понимала. Всё внутри оборвалось. Я схватила бутылку, быстро открыла и поднесла к его губам. Вода проливалась мимо, он с трудом пил, почти не реагируя. Я не знала, что делать. Вообще. Никогда не была в такой ситуации. Но одно знала точно — нужно звонить тёте Белль.

Пальцы не слушались. Но я с трудом набрала её.

Через каких-то тридцать секунд она уже была рядом, в халате и тапках, с телефоном у уха, вызывая скорую помощь. Вид у неё был такой же испуганный, как у меня. Она не понимала, что с ним.

— Ты что-то пил? Ел? Может, принимал что-то? — спросила она, перебирая все возможные причины. В её голосе — ужас. Потому что Райан… он был не из тех, кто употребляет подобное. По крайней мере тот Райан, которого я знала всю жизнь.

Он молчал. Просто тяжело дышал, полусидя, почти без сил. Даже матери не мог ответить.

Скорая приехала быстро. Парамедики, не теряя ни секунды, забрали его, даже не задавая нам лишних вопросов. Видимо, видели уже нечто подобное.

— Иди домой, милая, — мягко сказала тётя Белль. — Я тебе позвоню, как только узнаю, что с ним. Обещаю.

Я кивнула, но ноги не слушались. Я смотрела, как уезжает скорая, увозя моего Райана, такого чужого, сломленного, но всё равно… родного.

Райан не пытался со мной связаться, хотя наверняка же помнил, что это я его нашла в таком состоянии. Но зато Белль, как и обещала, позвонила мне следующим утром.

— Врачи поставили диагноз, — тихо сказала она. — Вегетососудистая дистония.

Я резко прижала ладонь ко рту. Грудь наполнилась холодом, но Белль тут же, словно почувствовав мою реакцию, торопливо добавила:

— Это не так страшно, как звучит. Врач сказал, что у подростков такое часто бывает, особенно в переходном возрасте. Всё из-за стресса. Перенапряжения. Недосыпа. Нервов.

Она рассказывала, что в течение последних месяцев замечала за Райаном странности — слабость, перепады настроения, быструю утомляемость, и даже головокружение. Всё это — симптомы дистонии. А вчера, когда я думала, что он умирает у меня на глазах, это была паническая атака. Такое, как оказалось, бывает при этом диагнозе.

Врачи прописали препараты. Посоветовали исключить любые стрессовые ситуации, наладить режим дня, спать не меньше восьми часов, и, самое главное — отдыхать. Много. Больше, чем обычно.

Я была рада, что он в порядке — это главное. Рада, что всё не так серьёзно.

Но то, что Райан никак не связался со мной, ранило. Хотя… он и не должен. Я ведь сама поставила точку. Сама решила, что так будет лучше. Разорвала связь. Захлопнула дверь.

И теперь... не имею права ждать, что он откроет её снова.