Преддверие золотого века

Я успокою себя в тебе, прекрасном
человеке, что оживляет звезды.

Утро проходит непринужденно: Вэй Ин просыпается и готовится к новому дню, они с Лань Чжанем вместе завтракают, потом он заплетает его волосы и отправляется на тренировку.

Нет вопросов, нет сомнений. Все просто, очевидно и нормально.

Это слишком хорошо, чтобы быть реальным.

Вэй Ин чувствует себя достаточно бодро, потому старается больше времени уделять занятиям. В такие дни он любит приятную усталость, которая оседает в его костях после изнурительной практики. Но это тело все еще слабо и сегодня руки и плечи особенно сильно болели из-за количества выполненных стоек на руках, техникой выполнения которых он хотел овладеть в совершенстве. Хотя, переписать все четыре тысячи правил, стоя на одной руке, он вряд ли когда-нибудь сможет.

Идея отправится к Холодному источнику перед полуденной трапезой кажется разумной. Телу нужно много внимания и целебная вода действительно помогает эффективно успокоить его ноющие мышцы.

Он наслаждается водой, скользящей по коже, пока не замечает фигуру, стоящую на краю ступеней.

— Лань Чжань! — вскрикивает он, стараясь прикрыть тело руками и опускаясь ниже в ледяную воду.

— Извини, что беспокою, — говорит Лань Чжань так искренне, что Вэй Ин почти чувствует себя виноватым за чрезмерную реакцию. Просто никто давно не видел его раздетым, и Вэй Ин знает, что это тело не такое уж и замечательное. Он только усугубляет ситуацию своими привычками. С тех пор, как они поговорили об этом, он прибавил в весе, хотя прошло меньше двух недель. Может отчасти это были мышцы, над которыми он так трудился, но, обхватив себя руками вот так, он может почувствовать мягкий жир где-то под кожей.

Затем, когда первый приступ удивленной паники проходит, он понимает, что Лань Чжань вообще не видел его раздетым в этом теле.

Это даже радует, потому что Вэй Ину все еще трудно принять происходящее. Глупо быть неуверенным в чем-то, что он не способен признать своим. Прошло несколько недель, а он продолжает вздрагивать, когда видит собственное отражение. Попасть в воду непросто. Легче забыть обо всем, когда он закутан в толстое ханьфу и все, что он может видеть, — это жилистые руки с длинными пальцами. Но еще он знает, что не сможет прятаться вечно, особенно теперь, когда они собираются разделить одно и то же личное пространство.

Ему придется чувствовать себя более комфортно рядом с Лань Чжанем и он хочет этого всеми фибрами души.

В любом случае, Ванцзи вежлив, так что после первого неосторожного взгляда уставился себе под ноги и все волнения Вэй Ина были излишни. Но знание этого мало что меняет.

— А-Юань прислал сообщение. Они почти у ворот. Я подумал, что ты захочешь знать.

— Конечно, — Вэй Ин не может не улыбнуться, хотя и немного натянуто. — Да, я выйду через секунду. Я догоню тебя, хорошо?

— Пожалуйста, — говорит Лань Чжань.

Он разворачивается и уходит, не удостоив еще одним взглядом. Когда фигура исчезает между деревьями, Вэй Ин выдыхает, не осознавая, что задерживает дыхание и заставляет себя опустить руки; там, где ногти впились в его бледную кожу, остались красные следы.

Он глубоко вздыхает и хочет посмеяться над собой, но сил не хватает, поэтому он вылезает из воды и переодевается так быстро, как только может, механически, не обращая на это тело ни капли внимания.

Встреча с А-Юанем радует саму душу.

В одно мгновение это заставляет чувствовать себя таким легким и счастливым. А-Юань широко улыбается им и его глаза сияют. Он действительно выглядит таким взрослым, с мечом, гордо висящим на боку и высоко поднятой головой.

В поклонах нет нужды; А-Юань сначала нежно обнимает Лань Чжаня, а затем отходит, чтобы Лань Сичэнь поприветствовал своего брата. Вэнь Нина с ними нет, но он наверняка бродил поблизости Облачных Глубин, чтобы Вэй Ин мог встретиться с ним, как и было обещано между тем, когда они в последний раз видели друг друга. Тогда не было подходящего места и времени, чтобы как следует поговорить, но теперь он готов задать и ответить на некоторые вопросы. По крайней мере, он так думает.

— Хорошо выглядишь, Сянь-гэгэ, — А-Юань крепко обнимает Вэй Ина, когда наступает его очередь. Тот возмущенно надувает щеки, чтобы скрыть свое смущение. — Ты чувствуешь себя лучше?

— Да, это так, — старательно отвечает он.

— И не врешь?

— Ложь запрещена в Облачных Глубинах.

А-Юань бросает на него только уничтожительный взгляд.

— Знаешь, А-Юань, у всех была миссия испортить меня Интересно, почему? У тебя есть что сказать в свое оправдание, сынок?

— Не смотри на меня так, папа. Думаешь, я контролирую других людей?

— Правда хочешь, чтобы я ответил? Не думаю, что ты захочешь знать, о чем думаю я, и мы только что установили, что в Облачных Глубинах нельзя лгать.

А-Юань просто хихикает над таким обвинением. — Цзиньи заботился о тебе?

— Этот мальчик — угроза.

— Похоже он сделал все, как я просил, — нахально говорит А-Юань, отпуская Вэй Ина и слегка вздыхая. — Ну, мне нужно столько всего сделать до наступления ночи, ведь мы действительно пришли в последний момент. Так что мне придется оставить вас и наверстать упущенное. Но, я подумал, мы могли бы поужинать все вместе вечером?

— Пойдем в цзинши, — ровным голосом говорит Лань Чжань. Он выглядит таким собранным и таким милым с прической, над которой Вэй Ин работал этим утром, и в своей бледно-голубой ханьфу. Вэй Ин был немного удивлен тем, как тщательно Лань Чжань сегодня относился к своей внешности, но теперь он понимает почему. Когда они поднимаются от ворот в главные помещения, все смотрят на них. Каждая пара глаз. Не пялясь, потому что, очевидно, должно быть правило, запрещающее пялиться, но бросая на них небольшие взгляды и незаметно поглядывая в их сторону. Итак, Вэй Ин выпрямляет спину и слегка приподнимает подбородок, чтобы убедиться, что он не смущает А-Юаня, и ловит руку Лань Чжаня своей.

В шаге справа от него Лань Сичэнь; он выглядит измученным и в выражении его лица есть что-то болезненно напряженное, чего Вэй Ин не помнит, когда они были моложе, но он видел многое за те две недели, что они путешествовали вместе. Когда Лань Сичэнь встречается взглядом с Вэй Ином, то кивает ему, сопровождая это легкой улыбкой, как бы в знак одобрения; Вэй Ин, должно быть, выглядит настолько озадаченным, что Лань Сичэнь ухмыляется и бросает взгляд на Лань Чжаня, а затем снова смотрит на него.

Он краснеет, пытаясь сдержать невольно расплывающуюся на лице улыбку, и кивает.

А-Юань приходит ненадолго; он едва задерживается, чтобы сказать несколько фраз после того, как они закончили есть, оставляя обоих с большим количеством вопросов; нет даже времени поговорить о том, что они делали в Облачных Глубинах. Но его спешка понятна. В то время как у других были недели, чтобы завершить приготовления, у А-Юаня осталось меньше дня; все было подготовлено для него настолько, насколько это было возможно, но самые важные части он должен совершить сам. Ему придется пройти ритуал очищения и медитировать всю ночь, а утром подготовиться, уединившись в своих комнатах, как и всем другим ученикам. Как бы сильно Вэй Ин не хотел увести ребенка в сторону, поправить его безупречную одежду и поцеловать в лоб, он будет стоять со всеми остальными и смотреть, как его маленького мальчика нарекают взрослым мужчиной.

Эта идея пугает его.

Лань Чжань замечает, как он нервничает этим утром; Вэй Ин причесывается в два раза дольше обычного, будучи слишком отвлеченным воспоминаниями о маленьком А-Юане, бегающем по Могильным Курганам, и обо всех остальных, кто был там — давно умерших.

Ему приходится заставлять себя успокоиться.

— Вэй Ин, — слышит он где-то очень далеко. Конечно.

— Лань Чжань?

— Тебе не обязательно присутствовать.

— Каким родителем я был бы, если бы пропустил выпускную церемонию своего ребенка? Такое случается раз в жизни. Я бы сожалел об этом до конца своей убогой жизни, если бы так разочаровал А-Юаня.

Вчера А-Юань ничего не сказал, но продолжал мельком бросать на Вэй Ина обеспокоенный взгляд. Он знает, что его жизнь и разум в полном хаосе, но А-Юань не должен беспокоиться о нем.

Он заставляет себя идти. Остается рядом с Лань Чжанем, стараясь быть как можно более незаметным, чтобы их присутствие не отвлекало всех от самой церемонии. А-Юань снимает одежду младшего ученика и встает, надевая богато расшитую верхнюю одежду кобальтово-синего цвета, и произносит свои клятвы. Надо же, сменилось целое поколение. А ведь казалось, что его церемония была совсем недавно.

Вэй Ин знает, что они планировали остаться на банкет, где А-Юань сможет сидеть с ними и Лань Сичэнем, как с самой близкой семьей, но вряд ли он сможет прийти. Можно сказать, что он не хотел красть такой важный момент. Поскольку это тоже правда. Ванцзи еще ни с кем не говорил о его присутствии в деталях; он ждал возвращения брата. Такое признание нельзя озвучивать просто так. Вэй Ину невыносима мысль о том, что все эти глаза с любопытством посмотрят на него. Не сейчас. Сегодня не его день.

Это отличное объяснение. Ему не придется никому признаваться, что он не может видеть лицо своего собственного ребенка.

Он пропустил так много важного из жизни А-Юаня и ненавидит себя за это. Это ужасное чувство, гложущее изнутри, даже если он знает, что никто не держит на него зла. Но он обещал. Он пообещал Вэнь Цин и бабушке, что позаботится об А-Юане. Как пообещал всем Вэнам, что будет защищать их до последней капли крови, даже если это будет последнее, что он когда-либо сделает. Он обещал.

А потом он нарушил все эти обещания.

И если бы не простое совпадение, А-Юань тоже был бы мертв; его кровь на руках

Вэй Ина и ее нельзя оттереть.

Он выскальзывает, прежде чем Лань Чжань может возразить или попытаться схватить Вэй Ин за руку. Он легко пробирается сквозь толпу, проскальзывая в небольшие промежутки между людьми, сосредоточенными на чем-то другом, и как только он выбирается из толпы, то срывается на бег. Рядом нет никого, кто сказал бы, что это запрещено.

Он бежит минут пятнадцать или около того, легко давая волю слезам, и останавливается только тогда, когда в легких уже не остается воздуха. Он действительно не смотрел куда идет, но это похоже на западные склоны, если судить по тени, витающей вокруг него. Небо яркое, но здесь, на этой стороне горы, все еще немного холодно и сыро. Едва наступило утро: церемонии начались на рассвете.

Теперь А-Юань наверняка будет волноваться. И Лань Чжань. Он сделал еще хуже, сбежав вот так, как дурак.

Но он не мог

Он не может.

Ему нужно остановиться. Перестать думать слишком быстро, дышать чересчур резко и плакать. А еще перестать убегать.

Он достает из рукава дизи и играет: музыка поглощает его быстрее, чем что-либо еще.

Вероятно, не следовало играть все те детские мелодии, которые А-Юань любил, когда был малышом, мелодии «подхвати меня» и веселые народные песни, но он все равно играет.

Что-то отделяет его от воспоминаний: флейта, которая у него сейчас, сделана на скорую руку, а пальцы меньше, но проворнее. Конечно, Чэньцин осталась в Пристани Лотоса.

Музыка — это одна из тех вещей, которыми он может заниматься даже не задумываясь, сосредоточившись исключительно на мелодии, на совершенстве звука, ритме каждой ноты; в ней легко потеряться. Его мысли рассеиваются, поглощенные мягкими звуками, и через некоторое время разум начинает проясняться.

— Вэй-гунцзы, — зовет знакомый голос, тихий и нежный, такой робкий, совсем не пугающий. Он не уверен, как долго играет, но, конечно, звук его музыки вызвал бы Вэнь Нина. Он даже не понял, что вышел за стены ордена.

— Вэнь Нин, — отвечает он, убирая дизи. Вэй Ин, должно быть, выглядит нелепо, одетый как Лань, его глаза красные и опухшие от слез, но Вэнь Нин слишком мил, чтобы что-то сказать.

— Церемонии уже закончились?

— Ах, нет, — морщится Вэй Ин. — Я просто не мог, ты знаешь. Слишком тяжело.

— Я понимаю, — кивает Вэнь Нин. У них было несколько дней совместного путешествия, чтобы поговорить, и они много говорили. Вэнь Нин мог понять то, чем поделился Вэй Ин, поскольку в некотором смысле их обстоятельства оказались очень похожими, и было легко сказать Вэнь Нину то, что невозможно было выразить словами перед всеми остальными.

— Я обещал А-Юаню остаться здесь до церемонии, а теперь просто ухожу вот так. Как это жалко, Вэнь Нин? — Он тихо смеется.

— Это совсем не жалко, — протестует тот, как и ожидалось, хотя Вэй Ин говорит правду. Вэнь Нин действительно слишком добр. Он не заслужил ни капли ужаса, выпавшего на его долю. И можно только надеяться, что Лань Сичэнь понял это и сможет отстоять свободу его друга, если возникнет какая-либо проблема; невозможно находиться в заботливом присутствии Вэнь Нина и не заметить, какой он на самом деле, под ярлыками,которые на него повесили. Конечно, технически он немного мертв и его можно превратить в смертоносное оружие против его воли, но — он всего лишь мальчик.

Младше Вэй Ина. Там, в Курганах, он был для него младшим братом. Не Призрачный

Генерал, не лютый мертвец и не пес клана Цишань Вэнь. Только наивный ребенок, слишком добрый и преданный.

Им так много нужно обсудить, но прямо сейчас Вэнь Нин просто скрещивает ноги и сидит на траве, умиротворенно глядя в небо, а Вэй Ин снова подносит дизи к губам и играет тихую, протяжную мелодию.

Он возвращается в цзинши ближе к вечеру. Он голоден и нервничает, но понятия не имеет чем занять свои руки. У него нет ни колокольчика Ясности на поясе, с которым он любил играть, раздражая Цзян Чэна, ни нефритового жетона. А один только вид флейты в его руках мог поднять много шума. Мир слишком хорошо запомнил этот подтекст. Поэтому он, щелкая пальцами, возвращался через скрытый лаз в саду.

В цзинши горит свет. Два приглушенных, тихих голоса, которые сложно не узнать. Он разворачивается, готовый уйти еще ненадолго, чтобы никому не мешать, но прежде чем он успевает сделать шаг, Лань Чжань говорит достаточно громко, чтобы его услышали через закрытую дверь. — Входи, Вэй Ин.

Конечно, Лань Чжань узнал бы его шаги.

Он снова поворачивается и приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.

— Не беспокойся обо мне, я вернусь позже. Оставлю вас двоих, чтобы

— Вы не почтите нас своим присутствием, Вэй Усянь? — Вмешивается Лань Сичэнь, его голос совершенно ровный. — Ванцзи был обеспокоен.

Стоит признать — сыграно хорошо, но грязно. Он не может просто уйти сейчас, это было бы неуважением и дало бы Лань Сичэню преимущество. И если Вэй Ин хочет, чтобы его каким–то образом считали достойным Лань Чжаня — а сейчас он знает, что совсем не подходит для такой такой роли, особенно в глазах Лань Сичэня, то надо проявить себя.

Итак, он входит, закрывает дверь и занимает место у чайного столика. Его ждет пиала. Лань Сичэнь наливает чай.

— Мне сказали, что вы переехали сюда, — начинает Лань Сичэнь, не смягчаясь. Вэй Ин заметил это еще в юности, та черта, что различает двух братьев. Взгляд Лань Ванцзи холодный, отстраненный, отторгающий, пронизывающий тебя насквозь. Но Лань Сичэнь. Он притягивает к себе людей. Такой добрый и любезный. Только вот этот мягкий спокойный взгляд в какой-то момент становится удушающим.

— Брат

— Нет, Ванцзи, — гворит Лань Сичэнь, не отводя взгляда от Вэй Ина. — Как твой брат и лидер твого клана, я имею право знать. Каковы твои намерения, Вэй Усянь? Почему я должен позволять тебе оставаться здесь?

Здесь уже задается вопросом Вэй Ин, имеется в виду цзинши или Облачные Глубины? Но он не может спросить об этом. В любом случае, это точно когда-нибудь выльется в скандал. Так что, конечно, Лань Сичэнь имеет полное право знать.

— Ты не должен, — честно говорит он и игнорирует тихий звук протеста, который издает Лань Чжань.

— Хм — Лань Сичэнь хмыкает. — И все же я должен, — он быстро переводит взгляд с Вэй Ина на брата и поджимает губы.

— Если я попрошу тебя уйти, мой диди последует за тобой и я потеряю его.

— Лань Чжань не стал бы

— Он последовал бы за тобой.

Лань Чжань несколько раз ошеломленно моргает, но ничего не говорит; ни подтвердить, ни опровергнуть это утверждение он не стремиться. Итак, Вэй Ин решает вступиться за него, потому что он может быть человеческим бедствием, но он не тупой, и, похоже, у Лань Сичэня есть гигантское слепое пятно в форме его младшего брата. Вэй Ин кое-что знает об этом, хотя Хорошо. Не думать о Цзян Чэне. Не сейчас. — Ты никогда не потеряешь Лань Чжаня. Я этого не позволю. Можете считать это клятвой, Глава Лань.

— Ты бы никогда не потерял меня, сюнчжан, — повторяет Ванцзи, его слова едва громче шепота, недоверчиво, как будто он не мог принять такое обвинение.

— Все эти годы я просто наблюдал, как ты постепенно отдаляешься, и когда он пришел, ты вдруг что есть у него, чего нет у меня? — Спрашивает Лань Сичэнь. — Что не так.

— Дело не в тебе, правда, — мгновенно говорит Лань Чжань, а затем делает паузу, чтобы подобрать нужные слова. Он берет Вэй Ина за руку и обхватывает его холодные пальцы своими. Лань Сичэнь наблюдает за ними, как ястреб, и от этого взгляда страшно. — Ты тоже любил. Ты должен понять.

В его голосе столько боли и мольбы

Это такая странная мысль, что Вэй Ин мог бы дать Лань Чжаню то, что нужно Лань Чжаню, хотя сам он всего лишь оболочка настоящего человека.

Лань Сичэнь долго молчит, прежде чем вновь заговорить. — Кажется, я любил так же глупо, как и ты, Ванцзи. Это правда, — признает он и понижает голос. — И я сожалею об этом. Остается только пожелать вам счастливого конца.

То, как он это говорит, заставляет сердце замереть. Вэй Ин отпускает руку и подталкивает Лань Чжаня в спину, чтобы успокоить брата, и отводит взгляд. Он чувствует себя лишним: его присутствие делает этот разговор еще более неловким. Но он также знает, что Лань Чжань был бы расстроен, если бы почувствовал, что ему нужно уйти, потому что это тоже будет его дом. Лань Чжань хочет, чтобы он чувствовал себя комфортно.

— Вэй Ин, — мягкий голос Лань Чжаня снова вытаскивает его из раздумий. Он поворачивается и видит, что голова Лань Сичэня лежит на груди Ванцзи, а глаза закрыты. Может быть, плачет. — Ты пропустил праздник. Пожалуйста, поешь.

Вэй Ин чувствует себя глупо из-за необходимости напоминать об этом, да еще и так осторожно. Но Лань Чжань прав, поэтому он встает, приносит еще воды для чая и готовит его, а затем идет в угол комнаты с двумя булочками на тарелке и растягивается на полу, рисуя что-то неточными линиями и откусывая между этим. Он боится голода. Он почти забыл, что боится голода. Мысли в голове настолько рассеянны и быстры, что он не может уделить достаточно внимания собственным рукам, чтобы понять, что он набрасывает грубый набросок вида из своей старой комнаты в Юньмэне. Он скучает по брату, даже когда все так запутанно, он хотел бы увидеть Цзян Чэна. Пусть тот ненавидит, презирает, пусть бьет столько, сколько захочет. Но сейчас ему особенно сильно хочется услышать родной голос.

— Вэй Усянь, — Он возвращается к столу. Его тело кажется менее пустым, более приземленным, теперь, когда его живот больше не пуст. — Ты планируешь раскрыть свою истинную личность? В Облачных Глубинах запрещено лгать.

— Но это, — Вэй Ин указывает на себя, — это Мо Сюаньюй. В чем ложь, когда все говорят, что я Мо Сюаньюй? Это правда.

Лань Сичэнь, кажется, немного удивлен этим, или слегка напуган, трудно сказать, но он раздраженно качает головой. — Независимо от обстоятельств, я считаю несправедливым заставлять вас притворяться кем-то другим. И мысль о том, что Ванцзи влюбился в покойного Мо Сюаньюя еще более странная, чем правда.

— Почему это?

— Каждый, кто хоть немного знает Ванцзи, может сказать, что он никогда не заботился ни о ком, кроме тебя, Вэй Усяня.

Как может Вэй Ин не краснеть при этом? Он не может.

Даже если он точно не понимает, что говорит Лань Сичэнь, потому что он не помнит, чтобы Лань Ванцзи был искренен с чем-либо вообще. Или Вэй Ин был просто слишком глуп, слишком слеп и напуган, чтобы позволить себе увидеть это.

И он думает — ну, сейчас с ним почти никто не разговаривает, но если бы он продолжал жить во лжи, как сейчас, все равно правда вылезла бы наружу. Одинаково ужасает и мысль о том, что он не откликается на собственное имя, а новое уже въелось в подкорку памяти. Может быть, лучше быть дурачком Мо Сюаньюем, а не презираемым всеми Старейшиной Илин.

Роль чудака ему отлично подходит.

— Вэй Ин, — голос Лань Чжаня тихий, но твердый, — пожалуйста, помни, что прошли годы. Многое было забыто и с тем, что осталось, мы можем справиться. Люди не злятся на тебя настолько сильно.

— Да, но — он может только начать протестовать, прежде чем вмешивается Лань Сичэнь.

— Прежде чем вернуться, мы были близки к тому, чтобы выследить того, кто воссоздал Стигийскую Тигриную печать. Если бы вы уничтожили ее для нас, как только мы ее вернем, это, безусловно, было бы в вашу пользу.

— Конечно, — без колебаний соглашается Вэй Ин. Он хочет, чтобы артефакт исчез, а еще никогда больше не думать об этом. Мысль о такой большой власти в руках какого-то дурака дурака, возможно, даже большего, чем он сам, это слишком. Даже когда он знает, что повредил оригинал настолько, что все подделки будут гораздо слабее. Но даже это слишком опасно.

— Мы скоро снова уйдем. Пожалуйста, примите решение до нашего возвращения, — говорит Лань Сичэнь и вскоре выходит.

Между Вэй Ином и Лань Чжанем тишина цзинши кажется почти вибрирующей.

Прежде чем Вэнь Нин может снова уйти, Вэй Ин встречает его. За пределами Облачных Глубин, по пути он поднимается к одному из своих любимых мест для зарисовок; пейзаж поздней весны, кажется, меняется каждый час, поэтому вид, который он так обожает, кажется, каждый раз принадлежит другому месту.

— Вэнь Нин, ты знаешь какие-нибудь техники, которые могут облегчить боль? — Он переходит прямо к вопросу, который не давал ему покоя.

— А-Юань спросил меня о том же, молодой господин, — Вэнь Нин наверняка улыбнулся бы, если бы мог. В его голосе есть та теплота, которую сложно не заметить.

— Я это предполагал, — улыбается за него Вэй Ин. — Должен ли я просто спросить его, что ты сказал?

— Я буду рад рассказать вам все, что я знаю, даже если это очень мало, по сравнению с по сравнению с тем, что знала сестра. Я учил А-Юаня пока мы путешествовали. Но все методы исцеления требуют золотого ядра, — добавляет он излишне извиняющимся тоном.

Вэй Ин делает глубокий вдох.

Впервые с момента пробуждения, на мгновение, он чувствует настоящую благодарность за то, что произошло. Все трудности ничего не значат по сравнению с возможностью помочь Лань Чжаню. Как он и обещал. Каждый день. То, что его старое тело не смогло бы это сделать, не с его золотым ядром, все еще находящемся под сердцем Цзян Чэна.

Итак, Вэй Ин снова клянется стараться изо всех сил — его разум знает пути, а Мо Сюаньюй, при всей его неспособности, заложил некоторый фундамент, так что это не должно быть невозможным. И вообще какое еще имя может быть у Вэй Ина, если не упрямый? Он все еще, глубоко внутри, вредный молчаливый Цзян.

«Стремись достичь невозможного» — так говорил дядя.

Как раз перед тем, как А-Юань, Лань Сичэнь и Вэнь Нин снова собираются уходить — всего через пару дней — Вэй Ин отводит А-Юаня в сторону и сжимает его в слишком крепком объятии, и держит так смехотворное количество времени, но А-Юань не против. Он просто кладет голову на плечо Вэй Ина и дышит в унисон с ним.

— Отец сказал мне, — в конце концов шепчет А-Юань, когда становится слишком очевидно, что Вэй Ин не может заставить себя заговорить. — Что произошло.

— Когда?

— Утром. Ты спал. Вэй Ин проснулся позже, чем Лань Чжань, но он даже не понял, что А-Юань был в цзинши.

— Лань Чжань слишком мил, — это практически единственное, что может сказать Вэй Ин. Как еще он может прокомментировать эту огромную доброту, которую он на самом деле не понимает?

— Я счастлив, что ты будешь здесь, когда я вернусь снова, Сянь-гэгэ. Все разрешиться и тогда я смогу быть с вами обоими. Пожалуйста, позаботься о нем. И — он понижает голос, — не женись, пока меня не будет.

— Эй! — Вэй Ин взвизгивает, заставляя обоих братьев Лань посмотреть на него. — А-Юань, сжалься над этим бедным слабым человеком, хорошо?

— Разве это не то, чего ты хочешь?

— Я — Вэй Ин запинается, пытаясь придумать способ не показаться жестоким, не ранить привязанность А-Юаня и Ванцзи, быть справедливым к себе. Он останавливается на чем-то простом. — Я готовлюсь к этому.

— Мм — бормочет А-Юань и Вэй Ин, наконец, отпускает его.

— Мне жаль за тот день, — бормочет Вэй Ин, проводя руками по краям новой темно-синей мантии А-Юаня и исправляя несуществующие недостатки, как у него чесались руки, во время церемонии. Или каждый раз, когда А-Юань был на расстоянии вытянутой руки, на самом деле.

Маленький А-Юань часто пачкал свою одежду.

Он стоит рядом с Лань Чжанем, наблюдая, как А-Юань и Лань Сичэнь исчезают, и они оба направляются к цзинши.

Дело в том, что Вэй Ину хотелось быть настолько честным с Лань Чжан, насколько того требует то сокровенное, чем они делятся. Он ни с кем не был так откровенен со времен шицзе, до войны. Но позже было так много вещей, которые он не хотел, чтобы она знала о нем. Или, может быть, — может быть, Вэнь Цин. Но тут у него не было выбора; это было необходимо, чтобы выжить.

Теперь, когда проходят дни, он с некоторой долей ужаса наблюдает за тем, как Лань Чжань занимается своими делами. Это было не так, как видель только проблески этого. Совсем другое дело проводить большую часть дней в его присутствии.

Все дело в мелочах. Раньше он едва обращал на это внимание, но теперь не может игнорировать, он не смог бы, даже если бы попытался. То, как Лань Чжань предпочитает ложку палочкам для еды, и то, как в некоторые дни он отказывается и от нее и ест только то, что можно взять руками. Его шаги, маленькие и мягкие, почти как у ребенка, иногда такие неуверенные. Взгляды, брошенные на его гуцинь, когда он не осмеливается сесть и поиграть. Долгие дни, когда он засыпает, такой измученный, казалось бы, ничем.

Абсолютно ужасающий процесс подъема, подготовки к новому дню, приведения в движение своего покрытого шрамами тела. Как Лань Чжань пытается завязать ленту
на лбу и руки подводят его.

Бесконечная тишина, которая его окружает, не естественная и тихая, как раньше, а голодная и бесконечная.

Для Вэй Ина, у которого всегда было слишком много энергии и слишком много мыслей, смотреть на Лань Чжаня мучительно. Он почти ничего не делает. Большую часть времени он просто сидит, как статуя. Как будто Ванцзи мог перестать дышать в любой момент и на самом деле превратиться в нефритовое изваяние. Но он четко знает, что делает; в его действиях никогда нет колебаний.

Это также заставляет Вэй Ина остро осознать, насколько зрелым является Лань Чжань; между ними тринадцать лет и иногда он чувствует себя дураком из-за того, что не подумал об этом раньше, но все, что он может сделать, это просто попытаться наверстать упущенное. Дело не только в возрасте. Ванцзи всегда был самым возвышенным, и то же время приземленным. Казалось, что не смотря на юный возраст, он уже видели понимал больше, чем любой из старейшим. Вполне возможно, так они и было.

Проходят дни, и с каждым новым Вэй Ин обнаруживает, что хочет большего. Чего — он не понимает. Но не только.

Вэй Ин старается изо всех сил: рано вставать, быть прилежным, тренировать свое тело и духовную энергию, проявлять умеренность, спокойствие и терпение.

Только он все еще остается самим собой.

И даже если он заставляет себя изо всех сил, все равно бывают дни, когда он едва может заставить себя встать с кровати. Конечности невероятно тяжелые, разум затуманен, он все еще тащится на тренировку. Если бы он был один, без кого-то, кто мог бы отчитать, он бы не сдвинулся ни на дюйм в течение нескольких часов или, может быть, целого дня, кроме перерывов на еду и туалет. Как он делал в те недели в комнате А-Юаня. Только смотрел в потолок и пытался уснуть, потому что сон означает своего рода забвение, на столько, на сколько он сможет, прежде чем кошмары настигнут его.

Но с появлением Лань Чжаня он встает. Он движется. Он ест. Уходит, а затем прячется. Погода сейчас отличная для того, чтобы спрятаться, если только с гор не пойдет легкий
весенний дождь, но и тогда он нашел несколько мест, где можно спрятаться.

Вместо того, чтобы лечь в постель, он отдыхает, прислонившись к большому кедру на краю поляны, его широкая крона защищает от непогоды. Он бездумно наблюдает за облаками, небом и птицами, которые случайно попадают в поле его зрения. Слишком много думает или не думает вообще. Он запихивает все закуски, которые может найти, в свою сумку, а затем ест, пока все не закончится; это успокаивает его и заставляет чувствовать себя обоснованным. Хочется придраться к состоянию своего тела, но Вэй Ин отказывается думать об этом, потому что это не так важно, как другие вещи. Как успокоить его бешено колотящееся сердце. Как забыть вкус гнилой
плоти и заставить себя дышать.

Конечно, убегать и прятаться не совсем работает; Вэй Ин никогда не думал, что это будет долгосрочным решением.

Скорее слепо следовал своим страхам.

Лань Чжань находит его спящим на кроличьей поляне. Прошло где-то три недели с момента переезда. Вэй Ин засыпает, прислонившись к дереву, и просыпается на коленях Лань Чжаня. Он выглядит таким безмятежным.

— Что, — хрипит Вэй Ин, в горле совсем пересохло — о, он помнит. До этого он плакал. Все это было немного чем-то.

— Ты можешь быть в цзинши когда хочешь, Вэй Ин. Тебе не нужно прятаться. — Крошечная пауза. — Если не хочешь.

Вэй Ин чувствует боль в спине и шее после сна в странной позе и ему холодно; воздух немного влажный после утреннего дождя. Надо было одеться теплее, но он не был достаточно трезв, чтобы осознать это раньше.

— Это и твой дом тоже, не нужно убегать. Легко заблудиться в собственных мыслях, — делает паузу Лань Чжань. — Теперь у меня есть ты. Ты заставляешь меня сосредоточиться. А-Юань тоже. Без этого легко слишком забыться.

— Ты уже больше, чем я смею просить, Лань Чжань.

Лань Чжань достает маленькую булочку с ананасом и предлагает ее Вэй Ину.

— Тебе не следовало этого делать, — протестует Вэй Ин, осторожно садясь, стараясь не слишком сильно толкнуть Ванцзи и не причинить лишнюю боль.

— Просто посмотри на меня, я

— Мне показалось, что на днях они тебе понравились, — тихо говорит Лань Чжань. Он смотрит вниз на свои руки и выглядит просто несчастным. Такая мелкая и привычная для него вещь.

— О, они мне действительно понравились, — спешит исправиться Вэй Ин. Нужно лучше подбирать слова. Он причиняет боль, даже если не хочет этого. — Может быть, немного чересчур. — Он съел их слишком много, хотя и пообещал себе не вести себя так перед Лань Чжанем. Но того, похоже, это не волновало. Вэй Ин помнит, что ему сказали, когда только подобрали с улицы: «Твой желудок — просто бездонная яма?» Это было немного неловко, даже когда он был слишком худым и слишком голодным, чтобы беспокоиться, поэтому он просто отшутился, но слова остались у него в голове.

Тогда он был так голоден. Часть его всегда будет голодна.

— Не говори таких вещей.

— Я не предназначен для того, чтобы лежать витать в облаках, — серьезно возражает он.

— Я думал — Лань Чжань прерывается и пытается снова. — Ты говорил об этом.

— Вполне возможно, — соглашается Вэй Ин, пытаясь вспомнить точные детали того разговора. — Но это Иногда все в таком хаосе. Ты помнишь те дни, Лань Чжань? Когда все просто никак? — тот нерешительно кивает. Вэй Ин хотел бы, чтобы он этого не делал, но в то же время он благодарен, что ему не нужно объяснять. — У меня так постоянно. Слишком сложно, понимаешь? — он размышляет вслух, и Лань Чжань издает негромкий согласный гул. — Я что ты знаешь о том, когда я был ребенком? Я не помню, что я тебе говорил. Ты знаешь, что моя память похожа на решето.

— Ты почти ничего не рассказывал, — осторожно говорит Лань Чжань.

— В период между смертью моих родителей и тем, когда меня приютил дядя Цзян, я ну, я оставался там, на улице. На пару лет, — невесело усмехается он. — Это было тяжело. Ты осознаешь насколько много бездомных детей, только когда становишься одним из них, понимаешь? Когда вы пытаетесь спрятаться в том же заброшенном сарае и вас выгоняют. Когда вы пытаетесь украсть немного еды, но кто-то до вас тоже пытался и заставил людей быть слишком бдительными, и вы обречены на неудачу. Когда вы пытаетесь умолять или общаться с людьми, но они видели слишком много детей с широко раскрытыми глазами, чтобы их это волновало. Я был одним из самых маленьких. Всегда последний. Вот почему никому больше не пришлось В любом случае, — он делает вдох, осторожно держа булочку с ананасом в пальцах, как драгоценный камень. — Я думаю, я пытаюсь сказать, что ты привыкаешь думать о еде, когда ты привык всегда быть голодным, и это не то, чему можно легко научиться.

— Понятно, — говорит Лань Чжань, и это не его обычный мантр, так что Вэй Ин может сказать, что он тоже старается.

— Я был я был в порядке. Тогда. Ты знаешь? Даже в Могильных курганах я все время был голоден, но это было нормально. Так что все было хорошо, — содрогается Вэй Ин. — Быть в этом теле сложнее. С каждым мгновением все труднее. Теперь это все обо мне. Тело не соответствует моему разуму, даже сейчас, после нескольких месяцев я имею в виду, становится лучше. Иногда это нормально. Это кажется почти нормальным. Но в других случаях это просто

— Это просто?..

— Что ж. Да, — вздыхает он, немного отчаянно. Он так близок к тому, чтобы сломаться. — Ты тоже так себя чувствуешь? — он спрашивает, жаждущий ответа.

Для проверки. За то, что кто-то сказал ему, что он не сумасшедший.

Лань Чжань не сразу отвечает.

— В начале целители часто держали мое тело парализованным, — тихо говорит он. Вэй Ин вспоминает несколько раз, когда Вэнь Цин делал то же самое с ним. «Для вашего же блага». Он всегда это ненавидел. — Чтобы залечить раны, — поясняет Лань Чжань. Как будто это было непонятно и могла быть какая-то другая причина. Например, держать Лань Чжаня в плену. Но ему потребовалось два года, чтобы ходить, не так ли? В этом не было бы необходимости; его собственное тело было тюрьмой. — Иногда, когда я просыпаюсь, то долго не могу вспомнить, что я контролирую свое тело. Что я могу встать.

— О, — выдыхает Вэй Ин, безмолвно ужасаясь. — Лань Чжань.

— Не волнуйся, я уже привык

— Почему ты не сказал мне раньше? Лань Чжань слегка поднимает голову и встречается взглядом с Вэй Ином, его лицо тщательно скрывает пустоту. Он прав, конечно. Почему Лань Чжань должен говорить что-то подобное? И когда? Они только что ну. Что-то. Только что, верно? Лань Чжань, как всегда, прав. В то время Вэй Ину потребовалось много времени, чтобы вырасти из одних вещей, но он так и не мог понять других, даже если он научился лучше молчать. Это была хорошая практика для — во время войны, всех тех невыразимых вещей — тех вещей, о которых он никогда ничего не говорил, потому что даже вспоминать о них слишком тяжело — для этого никогда не будет подходящего времени и места; для обсуждения того, как далеко голод действительно может подтолкнуть кого-то.

Он знает это из первых рук. Точно так же, как обида; он тоже знает это из первых рук.

Но так легко склонить чашу весов; просто воспоминание. Просто мысль.

Он был на грани весь день и не осознает, когда заходит слишком далеко; он не может расслышать, что говорит Лань Чжань, вместо этого уставившись на темно-бордовые пятна засохшей крови, покрывающие его кожу, черные витки мертвой энергии, вьющиеся в его ладонях.

Конечно, там ничего нет, но он может видеть их и он чувствует себя испорченным.

Он испорчен. Он больше не может

Он вскакивает со своего места, ошеломляя Лань Чжаня, булочка падает на траву, забытая, и хватает ртом воздух. Кролики в страхе разбегаются.

Шепот, кажется, прямо здесь, среди шелеста крон деревьев. Он проникает в его разум, голоса зовут вместе с ними во тьму. Он закрывает уши и слышит гул крови, бегущей по его венам.

Не думай об этом, повторяет он в своей голове, не думай об этом. Не думай об этом.

— Прости, — слышит он, словно сквозь туман. Знакомый голос. Настоящий человек, а не призрак. Голос, который он знает. Не такой, как его собственный — Вэй Ин, прости.

Ему требуется много времени, чтобы ответить, потому что его тело грозит отключиться. Он не торопится, но говорит, как только может сформулировать слова: — Не надо. Не будь.

Это медленный процесс, заставляющий его открыть глаза, оторвать руки от ушей. Ванцзи наблюдает за ним, в его глазах плескается ужас.

— Лань Чжань, — говорит он, стараясь говорить как можно более нормальным голосом. — Видишь ли, я такой. Ты не хочешь меня. Потому что я не больше, чем тварь.

— Я хочу тебя.

— Ты не хочешь меня, — повторяет он громче. Кролики настороженно наблюдают за ним. Это на самом деле заставляет его чувствовать себя ужасно, заставляя их чувствовать, что он представляет угрозу. Поэтому он понижает голос.

— Я знаю, чего хочу, Вэй Ин.

— Но ты не знаешь, кто я.

— Тогда расскажи мне.

— Я не могу.

Он хватает булочку с травы и жует, отвратительно демонстрируя отсутствие самоконтроля, съедая ее в три огромных укуса. Это не заставляет его чувствовать себя лучше. Он действительно не думал, что это произойдет, даже если бы он хотел, чтобы это произошло. Он ставит себя в неловкое положение, а Лань Чжань прямо там, наблюдает за ним

Наблюдает за ним таким теплым, заинтересованным взглядом, что Вэй Ин мгновенно чувствует себя еще более виноватой. Он сглатывает, и снова сглатывает.

— Можно я прикоснусь к тебе? — Спрашивает Лань Чжань, всегда такой внимательный.

Вэй Ин думает о мертвых руках, ползающих по его конечностям. С тех пор он мылся бесчисленное количество раз, поистине бесчисленное количество, и все же впечатление никогда по-настоящему не проходит. Он хочет снова вымыться, смыть невидимую грязь со своей кожи. Только это бессмысленно. Он может только царапать эту тонкую кожу снова и снова, впиваясь все глубже, пока не увидит кровь.

— Я — он делает паузу. — Не моя кожа, — тихо говорит он. Лань Чжань придвигается ближе и обнимает Вэй Ина за спину, стараясь не касаться его голых рук.

— Вэй Ин, — говорит Ванцзи над ухом, — пожалуйста, не убегай, когда тебе плохо. Тяжелее нести бремя в одиночку. — Вэй Ин понятия не имеет, что на это сказать, чтобы не вызвать немедленного возмущения. — А-Юань научил меня этому.

Вэй Ин фыркает. Конечно.

— Я чувствую вину за то, что ребенок должен был нести эту ответственность, когда я не мог понять это самостоятельно, хотя должен был. Но, тем не менее, я благодарен за урок.

— Лань Чжань, — выдыхает Вэй Ин. Почему это так сложно? Почему это так невероятно, глупо сложно? — Я пытаюсь. И пытаюсь, и пытаюсь. Но что, если этого никогда не бывает достаточно?

— Этого уже достаточно.

Он говорит это с такой абсолютной уверенностью и легкостью, что на мгновение в голове Вэй Ина формируется мысль, самая короткая, самая мимолетная мысль, теплом разливающаяся в груди: Я думаю, я мог бы полюбить это тело. Это трудно услышать среди сотен бегущих мыслей в голове, но тем не менее

— Спасибо, — говорит он. Должно быть, это такая внезапная перемена, что Лань Чжань слегка придвигается к нему, как будто поворачивает голову, чтобы посмотреть на Вэй Ина поближе, но Вэй Ин не сводит глаз с крольчонка, пытающегося переползти через край их разбросанных одежд. — Ты отведешь меня домой?

Лань Чжань тихо ахает при этом слове.

Вэй Ин на самом деле не говорил этого уже годы, и это звучит так странно на его языке, но и так правильно. Лань Чжань сказал, что его достаточно. Он нужен здесь. Этого достаточно для счастья.

После нескольких недель, которые они провели вместе, Вэй Ин не может избавиться от этого чувства: они живут как отшельники. Кроме друг друга, они почти никого не видят, особенно теперь, когда Цзиньи стал старшим учеником и покидает Облачные Глубины гораздо чаще, чем раньше. Вэй Ин знает, что Лань Чжань, должно быть, жил так достаточно долго, чтобы перестать думать об этом. Но для него иногда трудно иметь кроликов в качестве своих единственных других компаньонов.

Следующей ночью он будит Лань Чжаня от кошмара; в полубреду он зовет его по имени, всхлипывая. Это такое душераздирающее зрелище, что Вэй Ин просто испытывает искушение бежать на месте, чтобы освободить Лань Чжаня от самого себя, но теперь он знает, что это сделает все еще хуже.

После этого Лань Чжань весь день лежит в постели с легкой лихорадкой, стонет и беспокойно ворочается. Ему так больно, и все же Вэй Ин ничего не может поделать. Это вызывает у него такое же ужасное чувство, какое возникало, когда он видел, как А-Юань засыпает голодным. Он предпочел бы страдать сам. Он сделал бы все, что угодно, лишь бы не чувствовать себя беспомощным.

Он остается рядом с Лань Чжанем. Приносит воду и травяной чай; пытается заставить его поесть. Тот за весь день не произносит ни слова, кроме тех, что шепчет во сне. Его не за что винить; в таком состоянии трудно собрать мысли воедино.

Но когда Лань Чжань просыпается на следующее утро, он выглядит лучше. Его глаза следят за Вэй Ином, который беспокойно ходит по комнате.

— Привет, соня, — говорит Вэй Ин, как только замечает. — Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Лань Чжань кажется неуверенным, поэтому он спешит уточнить: — Не спеши. Сначала поедим. Просто скажи, если что-то нужно. Я здесь ради тебя, знаешь это? А не наоборот.

Лань Чжань кивает, берет Вэй Ина за руку и опирается на него, пока они идут через комнату. Его до сих пор лихорадит, но хуже не становится, поэтому Вэй Ин не слишком беспокоится об этом.

Позавтракав, он помогает Лань Чжаню зайти за ширму, чтобы принять ванну. Это просто приходит само собой. Помочь Лань Чжаню развязать запутавшиеся ремни его брюк, держать за руку, когда он раздевался, поддерживать, когда он входит в тепловатую воду. Нет смущения, нет сомнений. Он берет маленькую чашу, наливает воду на волосы Лань Чжаня и втирает в них масла, расчесывая пальцами, осторожно, чтобы не коснуться покрытой шрамами кожи. Это похоже на медитацию.

И когда Лань Чжань заканчивает, Вэй Ин помогает ему выйти, надеть брюки и помогает ему вернуться в кровать. И он берет ленту и завязывает ее, не говоря ни слова. Когда он заканчивает, Лань Чжань наклоняется и нежно касается губ Вэй Ина.

Что-то меняется.

И он ни за что не хочет вернуться к тому, что было раньше.

Дни Вэй Ина не слишком загружены, но он обнаруживает, что мечется между теми маленькими обязанностями, которые взял на себя. Он всегда ест с Лань Чжанем — для его собственной пользы, потому что легче держать себя в узде, когда за ним наблюдает пара глаз. И для Лань Чжаня, потому что его приходится принуждать к еде в те дни, когда руки трясутся слишком сильно. Отрезки времени до полудня и после полудня заполнены тренировками. Иногда с малышами, но в основном самостоятельно. Только он и деревянный детский меч, только он и горные тропы, а еще он и его собственный разум.

Только он и это тело.

Лань Чжань много медитирует. Помимо чтения, это, вероятно то, что он делает больше всего, поэтому Вэй Ин часто присоединяется к нему, хотя он все еще не очень хорош в. Но есть обещания, которые нужно сдержать. Энергия в нем растет, медленно, но неуклонно.

Тренировочный меч ощущается в руках с приятной тяжестью, но он сталкивается с другой проблемой: мышечная память.

Конечно, он помнит каждую форму меча. Даже его плохая память не настолько плоха, чтобы забыть то, что он повторял ежедневно, год за годом. Но это тело не может выполнять подобные движения. Это отличается от того, когда он впервые начал свою первую тренировку, когда было легко запомнить, что нужно учитывать текущее состояние своего тела; с формами меча это все сразу: они требуют силы, гибкости, ловкости, тонкого контроля. Он знает, что хочет сделать и как это сделать, но тело не подчиняется. Ему требуется всего полчаса, чтобы взорваться от гнева. Возможно, это были самые неприятные полчаса в его жизни, не считая времени, что он пытался вразумить тех идиотов, с которыми ему пришлось иметь дело перед смертью. Но тогда его противником был кто-то другой.

Итак, новый противник — это тело, которое должно быть им самим.

Очень, очень трудно не швырнуть тренировочный меч в ярости на землю и не убежать, но он слишком уважает оружие, даже такое простое. Поэтому он осторожно убирает меч и тащится обратно в цзинши, грязный, потный и злой до боли.

Лань Чжань сразу замечает, что что-то не так. Вэй Ин не то чтобы скрывает это, но старается выражать эмоции не так бурно.

Он задается вопросом, сердился ли когда-нибудь Лань Чжань на самого себя во время выздоровления. Кажется, сейчас в нем не
осталось гнева, но десять лет назад? Когда ему пришлось забыть прежнюю жизнь?

Было ли это так же неприятно?

— Хочешь принять ванну? Что случилось? — спрашивает Лань Чжань, как только Вэй Ину удается стащить ботинки.

Он кивает и прячется за ширмой.

Показываться до сих пор было неловко, даже если сам Лань Чжань почти все время оставался полуодетым. Но у того была веская причина: так шрамы болят меньше. Но Вэй Ин еще не готов.

Когда-нибудь он может взглянуть на себя должным образом, и вот тогда. Когда ему больше не нужно будет прятаться от собственного взгляда.

Ужасно соблазнительно просто сказать, что он голоден, прямо сейчас. Он хочет чего-то успокаивающего.

Что-то, что успокоит гнев и беспокойство, гудящие в нем. Ему было бы стыдно так себя вести перед Лань Чжанем, даже если он ничего так не хочет так сильно, как разбить лицо какому-нибудь дураку, а потом весь день валяться в постели и притворяться, что остального мира не существует.

Он выходит из-за ширмы, завернувшись в чистый халат, его волосы влажные и распущенные, беспорядочно разметавшиеся на спине и плечам. Он, должно быть, похож на упыря.

— Ты в порядке, Вэй Ин?

Нужно лучше прятаться, хотя ему совсем не хочется этого делать.

— Долгий день. И ничего не говори, Лань Чжань, я знаю, что еще только полдень.

— Иногда несколько часов кажутся по-настоящему долгим временем. Тебе следует отдохнуть.

— Говоришь по собственному опыту, Лань Чжань? — В ответ слышится тихое бормотание.

— Лань Чжань — Он замолкает и дрожь пробегает вверх по спине. — Мне точно стоит оставаться здесь?

— Что ты имеешь в виду?

— Вторгаюсь в личное пространство. Нарушаю уединение. Занудствую тут. Я просто не хочу, чтобы ты чувствовал себя некомфортно.

— Я сам позвал тебя и был серьезен.

— Да, но

— Я не против, чтобы ты видел меня таким, какой я есть. В некоторые дни это проще, в другие я почти на грани. Иногда это невероятно сложно. Мне хочется спрятаться, убежать, исчезнуть.

— Я хочу быть искренним. Но прошло так много времени с тех пор, как кто-то видел меня таким, какой я есть. Я знаю, мы уже обсуждали, что можем быть такими, какие мы есть, но почему это так сложно? Это что-то внутри меня. Я хочу, но не могу.

— Ты наблюдал за мной, — заявляет Лань Чжань. Как будто это просто. Вэй Ин точно знает, что он имеет в виду, поэтому отводит взгляд, чувствуя себя виноватым.

— Ну, да.

— Многое стало недоступным для меня. Я быстро устаю. У меня было тринадцать лет, чтобы привыкнуть, и все же я необоснованно рад, что ты здесь и можешь помочь. У тебя было всего несколько месяцев, — он делает паузу. — Ты сказал, что не можешь рассказать мне всего.

— Лань Чжань, — вмешивается Вэй Ин, внезапно теряя терпение. С этой ситуацией. С самим собой, прежде всего. — Лань Чжань, неужели так трудно поверить, что мне трудно понять твою доброту? То есть, я сказал, что не могу быть честным с тобой, потому что я слишком запутался, и еще, что не могу ответить тебе взаимностью прямо сейчас. Все слишком сложно. Ты так много даешь мне, а я просто продолжаю брать, брать, брать и ничего не даю тебе взамен. Как ты можешь не ненавидеть это? Я чертов паразит.

— Если бы мы поменялись ролями

— Но это не так, Лань Чжань, так какое значение могут иметь фантазии? Ты дал мне так много, и я продолжаю принимать это, потому что брать легко и просто, и еще это означает, что мне не нужно ни о чем думать самому. Я чувствую, что просто использую тебя, понимаешь? И если бы я сказал тебе — если бы я сказал тебе все это, ты бы никогда не захотел снова смотреть на меня

— Как будто ты хочешь посмотреть на себя?

Голос Лань Чжаня нежен, но слова, холодны и пронзительны, и Вэй Ин отшатывается.

Это правда, конечно.

Он просто не слышал это настолько прямо.

— Мне жаль, — говорит Лань Чжань, наблюдая за ним. — Я переступил черту.

— Все верно. Разве ты не должен всегда говорить правду? — Вэй Ин невесело усмехается. Он обхватывает себя руками, почти защищаясь, и игнорирует ощущения тела под его прикосновениями. — Это правда.

— Мне очень жаль.

— Это не

— Мне жаль, что тебе приходится проходить через это, Вэй Ин.

— Не говори так, — протестует Вэй Ин, — после всего, что я сделал, я заслужил это. Даже больше, я достоин самых страшных мучений.

— Нет, — протестует Лань Чжань; он медленно подходит и обхватывает ладонями руки Вэй Ина. Когда тот ничего не говорит, Лань Чжань заключает его в объятия. Они не двигаются, просто стоят, пытаясь дышать. — Ты этого не заслуживаешь. Быть несчастным. Ты не понимаешь.

— Продолжай повторять это, — шепчет Вэй Ин, сдаваясь, слегка наклоняясь в объятиях, — и я, возможно, поверю тебе.

— Тогда я так и сделаю, — обещает Лань Чжань, тоже шепотом, как будто они делятся секретом.

Не прошло и недели, как Лань Сичэнь возвращается домой один.

Вэй Ин знал об этом плане, А-Юань отправил сообщение-бабочку, но все же это немного разочаровывает. А-Юань сказал, что хочет отдать дань уважения своим предкам возле горы Дафань, и Вэй Ин не имеет права отказывать ему и Вэнь Нину.

Он просто очень скучал по нему. Так сильно. Больше, чем он думал.

Но миссия была успешной — конечно, Вэй Ин внутренне усмехается. Стигийская Тигриная Печать покоится в защитном мешке в хорошо защищенном святилище на одной из окрестных гор. Даже если бы захотел, Вэй Ин не смог бы забрать ее, поскольку он не может управлять мечом самостоятельно.

И он лжет, говоря, что не чувствует ее.

Она так близко.

Как низкий, отдаленный гул, странный шум, настолько неестественный, что его невозможно не заметить, даже если он едва уловим. Раньше это резонировало с ним, как будто они были одним целым, но теперь он чувствует диссонанс. Духовная энергия в его венах отвергает путь тьмы.

— Мы уничтожим ее, как только сможем собрать соответствующих свидетелей и обеспечить безопасность. Вы тоже должны быть готовы раскрыть свою личность, — объясняет Лань Сичэнь. Это совершенно логично.

Вэй Ин кивает. Он надеется, здравомыслия ради, что это произойдет скоро.

В ту ночь ему снится кошмар. Это отличается от обычных воспоминаний; должно быть, его зовет энергия обиды, память о прошлом, следы, которые все еще считают тело Мо Сюаньюя своим после ритуала.

Во сне он полуголый, покрытый лохмотьями, грязный от запекшейся крови и грязи, его живот огромный, неестественный, раздутый от голода; энергия тьмы вздымается с каждым его шагом, как дорожная пыль, только чернее ночи, затуманивает зрение, за гранью замечая боль или холод; все, о чем он может думать, это голоса, бесконечные голоса, зовущие его, и наполненный дымом воздух, которым он продолжает задыхаться, и пустота, бесконечная пустота в его сердце, которую невозможно заполнить.

Он просыпается от испуга и будит Лань Чжаня. Наверно, он закричал. Даже в детстве он никогда не кричал во сне. Только в течение тех трех месяцев в Могильных курганах, когда каждый раз теряя сознание, он просыпался с надрывным криком. Никогда раньше. Никогда после.

Внезапно он понимает, что его сейчас вырвет. Он не может вынести мысли о еде, которую съел на ужин, не тогда, когда разум готов живо напомнить ему о увиденном.

Нет, нет, нельзя думать об этом снова. Он человек. Не монстр. Человек.

Он вскакивает с кровати и бросается через комнату, стараясь не врезаться в скудную мебель, и оказывается снаружи, на коленях на веранде, его рвет. Прохладный влажный горный воздух вызывает дрожь по спине. По крайней мере, это лучше. Даже послевкусие рвоты лучше, чем воспоминания о гнилой разлагающейся плоти.

Он осторожно пробирается внутрь цзинши.

— Вэй Ин, — голос Лань Чжаня звенит в темноте.

— Все в порядке

— Никакой лжи.

— Лань Чжань, я

— Не говори ничего.

Тон слишком мягкий, чтобы быть предостережением. У него нет сил сопротивляться, тело само движется вперед. Впервые он забирается на кровать, а затем сворачивается в самый маленький комочек, какой только может, прижимаясь своим потным телом к груди

Лань Чжаня, и тот обнимает его одной рукой, они дышат вместе.

Весь следующий день они проводят дома. Вэй Ин увлеченно рисует, а Лань Чжань наблюдает за ним и наигрывает несколько медленных песен на своем гуцине, и день проходит раньше, чем ожидалось, в размытом весеннем дожде.

Лань Чжань засыпает, явно уставший из-за короткого отдыха прошлой ночью, Вэй Ин выходит на вечернюю прогулку и находит Лань Сичэня на коленях с деревянным прутом на вытянутой руке. На нем целых семь слоев официального, элегантного наряда, и легкая морось постоянно пропитывает его одежду. Волосы слегка вьются на концах от влаги.

Это выглядит абсурдно.

— Цзеву-Цзюнь? — Ответа нет. Вэй Ин подходит немного ближе, но недостаточно близко, чтобы испугать его. — Лань Сичэнь? — Снова тишина. — Что ты делаешь?

Это наталкивает на определенную мысль.

— Наказание.

— Ну, я понимаю это, точнее полагаю, но что ты сделал, чтобы оправдать такое пребывание за одну ночь? Под дождем? Я имею в виду, погода тебя не сильно беспокоит, но у тебя, должно быть, болят колени.

Лань Сичэнь стоит коленями на остром гравии, который заполняет промежутки между цветочными грядками. Когда Вэй Ин подходит ближе, он видит его лицо. Это абсолютно бесстрастное, лишенное каких-либо следов эмоций и самой жизни, белое будто полотно.

Жуткое сходство с Лань Чжанем.

Это ему совсем не подходит.

— В чем твое великое преступление, Лань Сичэнь? Можешь мне рассказать? Разве чувствовать себя несчастным уже не наказание?

— Я завидую ему. Зависть запрещена.

— Хм, — бормочет Вэй Ин. Кажется, что все, что делает вас нормальным человеком, запрещено в Облачных Глубинах, но на самом деле это не новость. — Кому?

— Ванцзи.

— Лань Чжаню? — Удивленно спрашивает Вэй Ин. Как Лань Сичэнь может завидовать своему брату, когда реальность такова, какова она есть?

— Ты вернулся. У него есть ты. Я видел тебя рано утром. И его, обнимающего тебя. Я хотел поговорить, но вы оба спали, потому ушел. Я завидую.

Они дремали на кровати, свернувшись калачиком, понимает Вэй Ин. Дверь была слегка приоткрыта, когда они проснулись, но он списал это на порыв ветра.

— Это просто нормально, правда? — удивляется он вслух. Почему-то услышанное сильно рассердило его. Как, впрочем, рассердило бы любого. — Разве за это надо наказывать? Вы пережили столько ужасных событий, и то, что произошло за последние месяцы, уверен это было больно. Вам позволено чувствовать. Тебе никто никогда этого не говорил?

Лань Сичэнь смотрит на него широко раскрытыми глазами. Конечно, он это хорошо знает, но не может принять. Из того, что Вэй Ин может вспомнить о прошлом, он более творчески подходил к правилам, чем Лань Чжань, и менее строг к наказаниям, так что это должно быть нечто большее, чем просто само нарушение — он должен хотеть наказания, понимает Вэй Ин. Он должен хотеть этого. Физического подтверждения душевному беспорядку. Вэй Ин слишком хорошо понимает, но это не значит, что он может вот так просто оставить Лань Сичэня. Не с таком состоянии.

Никто не придет и не отведет его обратно внутрь, кроме Вэй Ина.

Он медленно делает последние два шага, а затем забирает прут из рук Лань Сичэня и откладывает его в сторону. Он приседает, берет мужчину под руку и осторожно поднимает, потому что хорошо помнит, как больно стоять коленями на остром гравии. Лань Сичэнь просто позволяет это; Вэй Ину требуется мгновение, чтобы понять, что он плачет, совершенно неподвижно и тихо.

Вэй Ин отводит его обратно в его комнату, благодарный своей дырявой памяти за то, что он запомнил каждый лаз в Облачных Глубинах. Он усаживает Лань Сичэня за стол, разжигает огонь, вешает на стену согревающий талисман, чтобы мокрые одежды быстрее высыхали. Когда огонь разгорается, ставит чайник и открывает жестяную банку с чаем, ожидая.

Лань Сичэнь наблюдает за каждым движением; это немного нервирует, но Вэй Ин может справиться с этим.

Когда он наливает им обоим чай, тот наконец заговаривает, его голос хриплый. — Ты действительно такой, каким тебя описывает А-Чжан.

Вэй Ин не уверен, что с этим делать.

По его мнению, это звучит скорее как комплимент, чем жалоба.

Когда чай готов, он достает из рукава пакетик с засахаренными семенами лотоса и протягивает его Лань Сичэню.

Он планировал съесть их на прогулке; они были подарком А-Юаня, вероятно, по предложению Вэнь Нина, но он готов поделиться в кризис.

— Ты никогда не пытался избавиться от своих проблем? — он слегка поддразнивает. — Значит, ты не жил. Продолжай.

Он сам делает глоток чая; чай, конечно, превосходный. Возможно, его можно было бы сварить лучше, если бы он был искусен в этом, но, тем не менее, тонкий обжаренный вкус и сбалансированные ноты восхитительны.

Лань Сичэнь методично, с небрежной самозабвенностью доедает пакетик с цукатами, а Вэй Ин наливает им обоим чай, пока тот не кончится, а тем временем он говорит, и говорит, и говорит. Рассказывает истории из детства и много всякой ерунды, совсем как раньше, когда маленький А-Юань не хотел идти спать, и это работает и на Лань Сичэне.

После той ночи Вэй Ину больше не снятся кошмары.

Они не говорят об этом, но он понимает, что Лань Чжань попросил брата перенести Стигийскую Печать подальше от Гусу.

С появлением Лань Сичэня Лань Чжань все чаще покидает цзинши. Он не только ходит в библиотеку и на кроличий луг, но и исчезает в ханси или даже гуляет со своим братом в более отдаленных районах Облачных Глубин. Вэй Ин находит это замечательным; он действительно рад за Лань Чжаня. И он почти не шпионил ни за кем, это просто клевета. Но ему позволено беспокоиться. Он не знает подробностей, но слуги говорили, что отношения братьев Лань были довольно натянутыми, пока его не было. Он счастлив видеть их вместе. Как было когда-то.

Ах.

Он слишком много размышляет о невозможных вещах и чересчур погружен в свои мысли, чтобы заметить, как кто-то подходит к нему и он подпрыгивает при звуке голоса так близко позади него.

— Молодой господин Мо, — он оборачивается и видит пожилую женщину в синем. В ней есть что-то, что напоминает ему бабушку Вэнь, в лучшем смысле этого слова. — Нам посоветовали не нарушать вашу частную жизнь, поэтому, пожалуйста, простите, но я один из поваров, которые готовят для наших уважаемых гостей. Мне было трудно не спросить, как вы находите еду. Я знаю, что наша обычная еда часто не подходит для иностранных вкусов.

Вэй Ин ошеломленно моргает. Это правда. Никто не пытался поговорить с ним неделями.

— Я все великолепно, — удается ему сказать. Леди мягко улыбается. Вэй Ин прочищает горло. — На самом деле У меня может быть подозрение, что со мной обращались определенным образом?

Она просто встречает его взгляд и выдерживает его взгляд.

— Айя, — бормочет он, — Лань Чжань? А-Юань?

Она качает головой. — Цзиньи, — смеется женщина. — Он сказал, что его друзья ненавидели еду во время гостевых лекций. И он всегда шнырял повсюду, пробуя на вкус все угощения, как он это называл.

— Яичные пироги, — говорит Вэй Ин себе под нос.

— Есть ли что-нибудь особенное, что вы хотели бы съесть, молодой господин Мо?

— Может быть немного специй? — говорит он умоляюще и, вероятно, выглядит достаточно жалко, чтобы леди решила сжалиться и прислала бутылку масла чили с вечерней кашей.

Женщина смеется.

«Шицзе,» — думает Вэй Ин позже, вечером, с воспоминанием о покалывании специи на языке, — «я сегодня кое с кем поговорил. Она дала мне масло чили. Я думаю, что у меня мог бы появиться друг.»

Весна — это бесконечная волна тепла и мороси, надежный прилив и отлив закатов и восходов, якорь среди колеблющихся дней. Иногда Лань Чжаню слишком больно. Иногда Вэй Ину слишком трудно подняться с постели. Бывает Лань Чжань просыпается рано и играет на гуцине, пока не проснется Вэй Ин. В другой день Вэй Ин беспокоен и вкладывает всю силу в тренировки, возвращаясь домой приятно уставшим. Никто не знает, когда они ложатся спать и какой день будет утром. Иногда это пугает. В другие дни это очень захватывающе.

Мир меняется медленно, почти незаметно, хотя Вэй Ин рисует его пейзажи почти ежедневно. Все краски, цветы, распускающиеся листья, крошечные животные — все это сливается в одно смутное воспоминание о времени года.

Когда погода становится лучше, Лань Чжань присоединяется к нему в его походах. Вэй Ин набрался достаточно выносливости, чтобы вместо этого бегать, так что это был просто предлог, чтобы рисовать больше, и с вместе с Лань Чжанем это быстро становится его почти любимым занятием, уступающим только посещению кроликов.

Там, наверху, вдвоем, вдали от всего, немного легче говорить, дышать, отдыхать.

Однажды Вэй Ин берет ту пачку набросков, которые он сделал в первый месяц, и несет в своей сумке, пока они не достигнут его любимого утеса, и сжигает их. Ветер развеивает пепел по всему склону горы.

Воспоминания, конечно, все еще внутри, но почему-то с ними стало легче жить.

Существование в этом теле становится тоже проще. Или, по крайней мере, дни, когда это не беспокоит его настолько, чтобы забирать все мысли и энергию, случаются чаще.

Он может сказать, что его сила и выносливость улучшились. По-прежнему ничего впечатляющего, но это прогресс.

Спустя несколько месяцев с тех пор, как он начал тренироваться, его руки и грудь, бедра и икры стали немного более четкими. Его легкие не горят, когда он бежит больше нескольких минут. Очевидно, что младшие Лани все еще лучше его в стойке на руках, но он готов отказаться от этой борьбы, поскольку на их стороне детская приспособляемость. У него все еще кружится голова от резкого прилива крови, и он еще недостаточно грациозен с этими нетренированными конечностями, чтобы попытаться перевернуться в официальной одежде, не запутавшись и не упав на задницу. Но всякий раз, когда он пытается и падает, дети тихо хихикают и помогают ему подняться. Это делает его гордость немного менее уязвленной.

Прогресс мучительно медленный и иногда разочаровывающий. Но он есть, потому все усилия не напрасны. Он должен выполнить свои обещания.

На пороге лета, когда он собирается унять свою боль холодной весной, он вспоминает то время, почти три месяца назад, когда Лань Чжань пришел за ним, чтобы встретиться с А-Юанем; вероятно, он стоял на том же месте.

Теперь он не так напуган.

Наблюдать за собой в мерцающей поверхности воды не кажется таким уж опасным. Такое чувство, что это действительно он. Как будто он взял под контроль это тело и начал делать его своим. Возможно он может когда-нибудь обрести покой. Может быть, однажды, он сможет принять себя.

Прошло полгода, но тело все еще кажется новым; может быть, потому что он боялся смотреть на него. Или это из-за изменений, произошедших за время тренировок.

Но. Эти мелочи.

Может быть, это то, что он чувствует, когда смотрит на тело: претензии.

Чем меньше тело кажется Мо Сюаньюем в его голове, тем легче смотреть на себя.

И, раздеваясь, он думает, что за то время, которое он провел с Лань Чжанем, он непреднамеренно сопоставил маленькие недостатки Лань Чжана, постоянно ошеломленный оказанным ему доверием.

Он замечает розоватое родимое пятно на бедре Лань Чжаня, слегка кривой зуб, единственный белый волос, который заставляет его волноваться, и Лань Чжань просто мнется, но звучит так, будто он смеется над Вэй Ином. Все это ежедневно напоминает ему, что Лань Чжань тоже настоящий человек, что все они люди, все они ущербны, даже лучшие из них — это заставляет его чувствовать себя легким, легкомысленным и почти глупым, и это заставляет его чувствовать себя самим собой, как Вэй Ин, которым он когда-то был. Чувство начинает расцветать в его груди, вместе с его духовной энергией, свернувшейся под ребрами, и никогда не проходит, даже когда случается плохой день, и он тихо кричит в свои открытые ладони.

Лань Чжань, кажется, совсем не возражает против таких мелочей, и наблюдать, как он просто остается самим собой, без всяких извинений — это прекрасно.

Итак, Вэй Ин делает глубокий вдох, сбрасывает последнюю одежду, входит в воду до середины бедра и смотрит на себя.

Что ж, первая и самая очевидная вещь, которую нужно увидеть, — это то, что он прибавляет в весе; вряд ли это секрет, конечно, каждый может видеть это по его лицу. Телосложение у него хрупкое, и вес виден, может быть, не слишком большой, когда он одет, но определенно, когда он почти голый. Его обнаженное отражение смотрит прямо на него, слегка мерцая. С тех пор, как он выглядел болезненным, почти скелетообразным, до сих пор, когда он выглядит — просто нормально? Все еще довольно стройный, если немного Смешное. Непропорционально. Тяжесть кажется странной и новой, обернутой вокруг него, как защитное одеяло, мягкой под его прикосновением. Он тычет себя в плечо, в бедро, в грудь весь мясистый, по сравнению с кожей и костями, в которых он проснулся, но все еще слишком тощий, слишком слабый, слишком лишенный мышц.

Но.

Это его.

Он как будто присвоил тело Мо Сюаньюя и превратил его во что-то свое, округлив линии его щек, добавив немного форм и прочего. Посмотрев вниз, он видит мягкий изгиб своего живота, которым он, вероятно, должен быть недоволен, но это не так. На самом деле, все в порядке, он должен признать. Возможно, Лань Чжань был прав. Это как режим выживания. Сохраняя каждый бит энергии, которую он может хранить.

Пока однажды это тело не поймет, что оно в безопасности, и в этом больше не будет необходимости.

Но затем он понимает, в этот самый момент, исследуя себя, что проблема была не в состоянии этого тела, а в его отношении. Он считал его не настоящим. Отличающимся от своего.

Это было так неприятно, так неправильно по своей сути. Иногда он все еще чувствует себя так, когда его застают врасплох.

Но также он постепенно забывает, как это было раньше, до его смерти.

Может быть, это и к лучшему. Назад во времени пути нет.

Вэй Ин возвращается в цзинши на пороге комендантского часа и пробирается в постель Лань Чжаня, как он делал уже некоторое время; тот обнимает его, не просыпаясь.

Затем, утром, после того, как Лань Чжань искупался и оделся, Вэй Ин придерживает его за руку, когда тот собирается отвернуться и оставить его наедине.

— Останься, — просто говорит он.

Лань Чжань кивает и закатывает рукав, пока Вэй Ин раздевается.

И не понятно, чего он боялся в первую очередь.

По мере того, как им становится комфортнее друг с другом, Вэй Ин быстро привыкает видеть спину Лань Чжаня.

Конечно, он никогда по-настоящему не сможет смириться с этим, но теперь он принимает это как необратимое. И у него появляется возможность замечать другие мелочи. Несколько старых, поблекших шрамов, вероятно, от практики владения мечом или опыта ночной охоты. Шрам на колене. Шрамы, полученные во время войны. Маленький толстый шрам возле его запястья, о котором Вэй Ин боится спрашивать. Они еще не так близки.

На самом деле, много остается недосказанным. Лань Чжань всегда так сдержан в своих словах, а Вэй Ин хронически не способен быть серьезным, и вместо этого он все время несет чушь, поэтому у них не так много точек соприкосновения. Но — им не нужно об этом говорить. Когда он встречается взглядом с Лань Чжанем, этого достаточно.

Когда Лань Чжань сидит перед ним в одних брюках, терпеливо ожидая, пока Вэй Ин закончит укладывать его растущие волосы, взгляд Вэй Ина неизбежно опускается вниз. Как только он проходит мимо шрамов, то замечает, как Лань Чжань кладет руки на колени, чтобы держать их ровно, и еще, как его левое плечо слегка наклоняется, оно более поврежденное и слабое. Он замечает, что нижняя одежда Лань Чжаня часто соскальзывает с этой стороны. И легкую асимметрию, мягкий изгиб его позвоночника, который, должно быть, сформировался из-за того, что изуродованные мышцы не смогли обеспечить поддержку. Он замечает напряжение, которое проходит по всем линиям тела Лань Чжаня. Хочется поцеловать каждый дюйм этого широкого простора кожи, но он знает, что не может, потому что это причинит боль. Хочется забрать хотя бы часть этой боли. Он хочет, чтобы все это исчезло. Если бы можно было проснуться до войны и все исправить.

Несмотря на то, что он так усердно работал над тем, чтобы заставить себя вспомнить, это невозможно.

Ради Лань Чжаня он был бы готов заплатить самую высокую цену, но это не имеет значения, потому что он понял, что иногда даже он не может бросить вызов порядку мира.

Он наблюдает: Лань Чжань сидит за столом, слегка сгорбившись, не в состоянии держать ложку ровно. Вэй Ин хочет вмешаться и помочь, накормить его, если нужно, но вместо этого дает Лань Чжаню время, в котором тот нуждается.

Лань Чжань закрывает глаза и выравнивает дыхание, а когда он снова их открывает, то руки почти не трясутся.

Он заканчивает есть суп в тишине.

Лань Чжань объяснил, как он справляется со своим состоянием. И объяснил ограничения. Вэй Ин видел его в плохой день, в полубреду от боли, даже если он ограждает себя от ощущений настолько, что его движения становятся неточными, глаза расфокусированными, а слова почти небрежными. Кажется, это случается редко, но даже в обычный день он знает, что Лань Чжань уделяет постоянное внимание каждой детали своего тела, просто чтобы он мог функционировать как человек.

Лань Чжань много раз упоминал об этом, но он никогда не говорил: однажды, когда Вэй Ин берет его за руку, его пальцы проходят мимо шрама на запястье Лань Чжаня, и он вопросительно наклоняет голову.

Тот коротко кивает и Вэй Ин пальцем следует по меридианам Лань Чжаня, и у него перехватывает дыхание.

— Лань Чжань, твоя духовная энергия — выдыхает он, чувствуя, как внезапный прилив энергии ползет вверх по его руке, ее так много. Конечно, он знает, что Лань Чжань был одним из сильнейших заклинателей их поколения, но в последний раз он держал его вот так в пещере Сюаньу, чтобы убедиться, что с ним все будет в порядке. Полжизни назад. И количество энергии, циркулирующей по телу просто невероятно.

— Мм

— Это похоже на дрожание воздуха, — Вэй Ин опускает руку, переплетая свои пальцы с пальцами Лань Чжаня, — прямо перед ударом молнии. Ужасная томящаяся мощь.

А-Юань возвращается в самый жаркий день в году, хотя лето только началось. Лань Чжань остается внутри, так как жара ни чуть не лучше, чем холод. Вэй Ин позаботился о том, чтобы задернуть все шторы и прикрепить недавно улучшенный охлаждающий талисман, прежде чем уйти с А-Юанем.

А-Юань крепко и потно обнимает Вэй Ина; как настоящий нелогичный Лань, которым он отчасти и является, на ученике все еще надето пять слоев одежды, и даже вшитые талисманы не могут защитить его от такой жары. Вэй Ин заставил себя надеть три слоя одежды, что является минимальным минимумом, который ему может сойти с рук, не выглядя неприлично по стандартам Гусу Лань.

— Я скучал по тебе, Сянь-гэгэ, — шепчет А-Юань на ухо Вэй Ину и тот крепче обнимает ребенка, отрывает от земли и кружит вокруг себя. К счастью для него, А-Юань, по-прежнему юношески немного ниже и уже, чем тело Мо Сюаньюя, а Вэй Ин стал значительно сильнее за последние месяцы. А-Юань издает недостойный писк, который все еще недостаточно громкий, чтобы нарушать какие-либо правила и бросает на Вэй Ина недоверчивый взгляд, как только его возвращают обратно на землю.

— Что?! Мой маленький ребенок, наконец, вернулся домой. Имею право радоваться.

— Хм, — радостно напевает А-Юань. — Пока я не забыл, — как будто это когда-нибудь случится, думает Вэй Ин, — Глава ордена Не попросил меня передать вам, что он хотел бы отправить вам несколько писем, если вы согласны. Ради старых времен, сказал он.

— Ах, — вздыхает Вэй Ин. Он не думал об этом. Но, может быть это было бы нормально? Все же Хуайсан был его старым другом и редким человеком, не точившим на него зуб.

— Он знает, кто ты, Сянь-гэгэ, — мягко напоминает ему А-Юань. Эти проницательные Лани. Как Вэй Ин должен справиться с ними? — Ты всем об этом расскажешь?

— Ну, когда-нибудь.

— Мм, — А-Юань идеально подражает своему отцу.

— Прекрати сейчас же задавать такие сложные вопросы, А-Юань. Лань Чжань уже заждался.

Лань Чжань на самом деле спит, растянувшись поверх одеял — это его кровать, его спина обнажена перед ними.

Заплетенная в косу прическа, над которой Вэй Ин работал этим утром, убирает с его кожи каждую прядь волос; глаза А-Юаня расширяются, когда он замечает вплетенные в нее маленькие цветы.

— Мы пойдем в Циаи, когда жара спадет, вечером, — шепчет Вэй Ин. — Ты же знаешь, как Лань Чжань любит выглядеть элегантно, когда он куда-то идет с тобой.

— Не стоит, — говорит А-Юань, звуча одинаково нежно и смущенно. — Но это выглядит красиво. Хорошая работа, Сянь-гэгэ. — Вэй Ин улыбается ему в полутьме.

- Знаешь, когда я впервые увидел гэгэ, комната была такой: все темное и таинственное, а еще пугающее. Тогда я видел, как он лежал там, с открытыми ранами и сочащейся кровью, но каким-то образом меня это не пугало. Гэгэ никогда ничего не говорил об этом, но я думаю, что дядю несколько беспокоило, что подобное может наложить отпечаток на мою психику. Но запах крови был знаком.

В этих словах есть вопрос, и Вэй Ин думает, что знает ответ, пытаясь сдержать свое веселье. — В моей пещере был пруд с кровью. Ты несколько раз пытался там искупаться.

— И у меня получилось? — Теперь А-Юань выглядит должным образом оскорбленным своим маленьким«я». — Это я полагаю, это объясняет. Может быть, просто не стоит говорить об этом дяде?

Вэй Ин просто смеется над этим.

Очень тихо.

Вскоре Лань Чжань шевелится, начиная просыпаться, как раз к тому времени, когда на стол подают ячменный чай и ломтики арбуза. Вэй Ин готовил еду и когда он оборачивается, то видит, что А-Юань стоит на коленях прямо у кровати Лань Чжаня.

Все планы рушатся; день продолжает оставаться невыносимо жарким, пока из ниоткуда не налетает поздняя гроза и не обрушивает на горы стену воды, окончательно охлаждая воздух и прогоняя часть липкой жары.

Зато следующим утром они рано встают. Вэй Ин находит время, чтобы украсить волосы Лань Чжаня свежими цветами, а А-Юань завязывает ленту и умудряется уложить волосы Вэй Ина во что-то, что даже не выглядит как крысиное гнездо.

Когда они спускаются по горной тропе, рука об руку, с А-Юанем между ними, Вэй Ин просто не может сдержаться.

Он бормочет, размахивая руками, заставляя А-Юаня хихикать и даже получая крошечную улыбку от Лань Чжаня. Как он может быть спокойным, как он может успокоить свое учащенное сердцебиение? Он никогда не мог себе такого представить. Не смел мечтать о том, что А-Юань станет взрослым, что рядом с ним будет Лань Чжань, что он признает, кто они друг для друга.

Продавцы в Циаи смотрят на них с разной степенью любопытства, конечно, их узнают; даже Вэй Ин получает приветствия и поклоны. Ясное дело, что только благодаря репутации своего спутника.

Они садятся в одном из маленьких ресторанчиков у воды и заказывают блинчики с луком, маньтоу, пикантный пудинг с тофу и яйцом к чаю.

На этот раз Вэй Ин сознательно игнорирует правило «без разговоров» и говорит легко и непринужденно на протяжении всей трапезы, и А-Юань несколько раз присоединяется, каждый раз поглядывая на Лань Чжаня, чтобы увидеть, ругают ли его, но тот уже давно

смирился с грубыми манерами Вэй Ина. Но вот так все просто; еда вкусная, но есть вместе с кем-то в десять раз вкуснее. Шицзе часто говорила это и только сейчас он понимает, что никогда по-настоящему не понимал смысла ее слов. До этого момента.

У А-Юаня растет мальчишеский аппетит, поэтому Вэй Ин заканчивает тем, что заказывает добавку пару раз, похлопывая своего маленького ребенка по спине и уверяя, что он должен есть как можно больше вкусной еды, пока может.

— Я перепробовал почти все за время путешествия, Сянь-гэгэ, — говорит А-Юань, на всякий случай шепча последние два слова. — И почти скучаю по горькому травяному супу.

— Нет — Вэй Ин чувствует себя обязанным протестовать, даже если Лань Чжань, кажется, смотрит на него победным взглядом. — Я отказываюсь в это верить. Ни один мой ребенок не может любить горький суп. Вот, попробуй это, — он кладет перед А-Юанем огромный кусок блинчика, приправленного маслом с чили. А-Юань берет его и съедает с изяществом, которое должно быть невозможным, не пролив ни капли масла на салфетку, и даже не моргает от специи. — Хорошо, теперь ты показал себя, — Вэй Ин гладит его по голове.

— Я рад видеть, что ты выглядишь здоровее, — говорит А-Юань, бросая на него быстрый взгляд. Это такое теплое, невинное заявление, что Вэй Ин улыбается ему, и это — не самоуничижительная улыбка, которую он дарил раньше, а искренняя. По-прежнему легко забыть, какой ценой это обходится.

Должно быть, это довольно внезапная перемена для А-Юаня, который не видел его несколько месяцев: Вэй Ин очень хорошо знаком с мягкостью его тела и тем, как округляется его живот, когда он ест побольше. Он учится быть благодарным за это тело, которое не создано из голода. Здоровое тело. Тело, которое позволяет ему быть счастливым. Иногда это очень трудно, но он учится.

Теперь, покончив с едой, он слегка раздражается. Если бы это было в те времена, когда он был моложе, он бы бесстыдно похлопывал себя по приятно полному животу и жаловался на то, какой он сытый — он всегда так делал, и Цзян Чэн всегда называл его наглым жадным идиотом — но сейчас это не то, с чем он чувствовал бы себя комфортно. Но он думает, что так и будет. Однажды.

— И отец тоже, — добавляет А-Юань тем же низким, почти заговорщическим голосом.

Лань Чжань слегка наклоняет голову и Вэй Ин смотрит на него. В словах А-Юаня должна быть доля правды, которую он не осознавал, видя Лань Чжаня изо дня в день. Он действительно выглядит так, как будто мог бы надеть несколько цзинь. Его кожа тоже сияет здоровьем. Так что, возможно, настояние Вэй Ина на том, чтобы Лань Чжань ел больше, окупилось.

— Вэй Ин хорошо заботится обо мне, — говорит Лань Чжань своим обычным безэмоциональным голосом, но сердце Вэй Ин все равно замирает.

— Лань Чжань хорошо заботится обо мне, — отвечает он немного раздраженно.

А-Юань смеется над ними обоими.

Позже, вернувшись в Облачные Глубины, А-Юань покидает их, чтобы найти своих друзей, и в итоге они сидят в одном из немногих павильонов и пьют чай. Небо все еще затянуто тучами, облака быстро летят; воздух теплый, ароматный, как воспоминание о летнем дожде.

Кажется, что мир существует только наполовину, видимый сквозь мягкую дымку

кружевных занавесок, которые их окружают, мягко танцуя от дуновения ветра.

Вэй Ин хочет запомнить этот момент.

Он хочет запомнить весь день и каждую секунду вчерашнего дня, с тех пор как А-Юань вернулся и завершил подобие семьи, которым он и Лань Чжань постепенно становились.

Что-то, что не подведет и не сломается, несмотря на трудности. К чему можно вернуться, что бы ни случилось. Нечто завершенное, окончательное, бесконечное.

Когда они заканчивают пить чай, он раскладывает принадлежности для рисования, которые он принес с собой, и готовит все. Затем он обходит стол и садится на колени к Лань Чжаню. Таким образом, Лань Чжань обвивается вокруг его тела, его более высокая фигура и длинные конечности идеально заключают Вэй Ина в объятия. Тот берет руки

Лань Чжаня в свои и кладет их так, чтобы они держали ручку вместе, и он ведет кисть, рисуя.

Может быть, это не кажется чем-то особенным: туманные вершины Облачных Глубин, вид, на который они наткнулись ранее сегодня. Но он знает, что тайны скрыты туманом, и он будет знать их вечно.

Они остаются там, пока не начинает темнеть; кажется, еще рано, потому что темно-синие облака скрывают их от света заката.

— Я не заслуживаю тебя, — шепчет Вэй Ин в грудь Лань Чжаня, осторожно прижимая его к себе. Руки Лань Чжаня тоже крепко обнимают его. — Но я хочу тебя. Я не могу заставить себя уйти. Должно быть, это все ты. Просто скажи мне уйти, и я уйду, и ты больше никогда меня не увидишь.

— Ты не сможешь меня оставить, Вэй Ин. Куда бы ты ни пошел, я последую за тобой.

Вэй Ин хмыкает, не в силах найти способ ответить на столь грандиозное обещание.

— Лань Чжань, кажется, теперь я все понимаю, — говорит он позже, после того как они выпили еще по чайнику чая, когда оба устали, хотят спать и готовы задремать. — Почему кажется, что все вокруг не имеет смысла, — Лань Чжань слегка напрягается, с нетерпением ожидая ответа. — Я больше не принадлежу к порядку мира.

— Я тоже, — выдыхает Лань Чжань, как будто с облегчением.

Сонный, жемчужный смех Вэй Ина эхом разносится по саду.

Позже картину вешают в цзинши, это последнее, что он видит перед лицом Лань Чжаня, прежде чем заснуть, и первое, что он видит после лица Лань Чжаня, когда просыпается.

Летним утром нет ничего необычного; легкий ветерок гонит облака тумана из долин, небо кристально чистое. Воздух пахнет зеленью и благовониями. Где-то поблизости сотни босых ног, должно быть, стучат по деревянным полам во время утренних процедур.

Вэй Ин не торопится открывать глаза, слушая медленную музыку гамм, которые Лань Чжань пробует на своем гуцине. В кусте жасмина на краю сада есть гнездо Бан-Кокиля, и их мелодичное пение дополняет тихие ноты.

Только тогда он встает, свободно закутываясь в слишком большое ханьфу, и пробирается к окну, чтобы посмотреть на залитый солнцем сад, он понимает — вокруг его среднего даньтяня разливается тепло, и это наполняет его тело покалывающей энергией, вплоть до кончиков пальцев.

Он прижимает ладонь к груди, прислушиваясь к сердцебиению.

— Лань Чжань, — говорит он, и гуцинь вопросительно останавливается. — Лань Чжань, — зовет он более настойчиво, не в силах заставить себя пошевелиться; он слышит какой-то шорох и шарканье, и мгновение спустя руки обнимают его за плечи. За последнее время это стало таким родным. — Лань Чжань, — повторяет он, едва слышно. Ему больше нечего сказать.

Но и не нужно.

Лань Чжань вдыхает и осторожно кладет голову на голову Вэй Ина, его дыхание щекочет шею; он убирает руку с груди Вэй Ина и вместо этого ловит запястье. Руки Лань Чжаня становятся уверенными, когда находят опору, и он прижимает большие пальцы к меридианам Вэй Ина, передавая немного энергии, и новое золотое ядро готово принять ее.

— Вэй Ин, — шепчет ему на ухо Лань Чжань, его голос полон удивления.

Вэй Ин позволяет себе расслабиться, прижимаясь к груди Лань Чжаня, и шепчет: — Это было так давно.

— Недолго. Всего полгода. Ты отлично постарался.

— Нет, Лань Чжань — он переводит дыхание. Пустота исчезла. Теперь все встало на свои места. — Это было так давно.

Все верно.

Лань Чжань крепче сжимает его в объятиях, успокаивая. Вэй Ин никогда не чувствовал себя более умиротворенным, чем здесь и сейчас, в этот обычный летний день.