2. Паула
Танец всегда был моей главной страстью. Я танцевала всю жизнь, сколько себя помнила. Я любила танцы, а танцы любили меня.
С помощью танца я могла выразить все, что чувствовала: радость и печаль, счастье и боль, эйфорию и умиротворение, что приносило немалый успех, со временем становясь не просто увлечением, а делом всей моей жизни.
Никто не был удивлен тому, что после окончания школы я поступила в танцевальную академию — все знали о моей одержимости танцами, и всем нравилось, как я танцую. Кроме моих родителей.
Отец никогда не одобрял мою нездоровую, по его мнению, любовь к этому бессмысленному занятию, как часто любил он выражаться. Сеньор Гарсия, уважаемый в высших кругах адвокат, хотел, чтобы его единственная дочь занималась чем-то более достойным, чем глупые танцульки. В его планах лет через десять я уже должна была стать хорошим юристом и работать в его компании, но я посмела самостоятельно выбирать, кем я хочу быть. А я мечтала о своей танцевальной студии. Горела этим желанием. И даже родители не могли мне в этом помешать.
Единственный, кто меня поддерживал, был мой старший брат. Дамиан всегда вставал на мою сторону и во всех конфликтах одобрял мою позицию. Как только отец начинал разговор о моем образовании, которое, по его мнению, должно было быть юридическим, я отстаивала себя и свой выбор. И брат меня за это уважал. А мама...
Мама слушалась отца. Своего мнения у нее никогда не было — она лишь поддакивала отцу, чем бесила меня, но я её не винила, потому что знала, как отец мог убеждать. Но только не меня. И не Дамиана.
Брат в свое время тоже ругался с ним из-за его увлечения футболом, и папа очень часто выражал ему свое разочарование. Ведь сын столь уважаемого человека не может просто гонять мяч по полю, а сам футбол отец и вовсе называл полной ерундистикой.
«Какую пользу ты принесешь обществу, занимаясь своим футболом? От тебя нет никакого толка.» — последняя фраза отца, перед тем, как Дамиан покинул родительский дом пять лет назад. Он и раньше планировал как можно скорее переехать от наших дорогих родителей, но это стало последней каплей.
Я осталась одна в этом доме. И тогда отец переключился на меня. Со старшим сыном у него ничего вышло — Дамиан в итоге подписал контракт с каким-то футбольным клубом и уехал из Мадрида — но со мной, дочерью, еще был шанс. Отец всячески стал давить на меня.
Мне тогда исполнилось всего пятнадцать и следующие три года, до поступления в академию, выдались для меня, мягко говоря, тяжелыми. Брат иногда приезжал к нам, но скорее ради меня и мамы, потому что отец так и не принял его выбор. Те дни, когда Дамиан возвращался становились для меня самыми счастливыми. Даже к матери я не была привязана так сильно, как к старшему брату. Он давал ту любовь, которой мне так хватало от холодных и бесчувственных родителей, но даже этого, увы, оказалось недостаточно.
Потому что выросла я такой же жесткой и бесчувственной, как и отец, что, пожалуй, стало единственной похожей чертой между нами. И потому, когда мне наконец исполнилось восемнадцать, я просто поставила его перед фактом, и, попрощавшись с матерью, уехала из этого мрачного дома, в котором ощущала себя птицей в золотой клетке.
Тот день, когда два года назад я оказалась в Барселоне, в сотнях километров от своих требовательных предков, я, кажется, обрела второе дыхание. Это стало началом моей новой жизни. С чистого листа, как говорится.
Я больше не могла оставаться в Мадриде, в городе, где многие знали моего отца, а меня — только как его дочь, а не отдельную личность. И Барселона стала для меня идеальным вариантом, хотя бы потому что в этом городе жил самый родной для меня человек — Дамиан. Он к тому времени уже играл в местном клубе «Эспаньол», и я подумала: почему бы и нет? И рванула к брату. Поступила в лучшую танцевальную академию и стала лучшей на курсе.
Пока моя жизнь в одночасье не рухнула..
Как лучшей студентке, мне предложили участие в местном конкурсе. Я согласилась без раздумий, ведь это было отличной возможностью пополнить мое и без того внушительное портфолио. Победа в этом конкурсе открыла мне дорогу на Чемпионат по танцам — чуть ли не самый престижный танцевальный конкурс. Одно только участие в нем считалось удачей, не говоря уже о выигрыше.
Я без проблем прошла все этапы, на которых пришлось попробовать себя в разных стилях, но это еще больше раззадорило меня — я любила экспериментировать. Впереди маячил финал. Соперники были достойные, но я не сомневалась в своих силах. Ведь я была единственной студенткой из моей академии, кому вообще удалось попасть на этот Чемпионат. Правда, была еще одна девчонка, но её я не воспринимала всерьез. А зря.
С Карлой мы учились на одном факультете, но в разных группах, и она была лучшей в своей группе, как и я в своей. Несмотря на это, я не считала её своей соперницей, а она, напротив, воспринимала меня как свою главную угрозу. Потому что знала, я талантливее нее.
Её выход в финал стал для меня неожиданностью. Но моей уверенности в себе позавидовал бы даже мой брат, потому что я готовилась к этому чертовому конкурсу днями и ночами, сутки напролет пропадала на тренировках, и буквально не выходила из зала. Я жила этим.
Поначалу ничего не предвещало беды. Я готовилась к своему выходу, сразу после выступления Карлы. И когда стихла музыка, сопровождающая её номер, а за кулисами показалась сама Карла — я поняла, что вот он, момент показать то, чему я училась все эти годы.
Мой номер содержал некоторые спортивные элементы, поэтому организаторам потребовалось время, чтобы подготовить сцену для меня и вынести необходимые гимнастические приспособления. В детстве я ходила на гимнастику, да и вообще была весьма спортивной, поэтому включила в свое выступление немного экшена — я должна была сделать сальто, перепрыгнув с одного элемента на другой. И я все четко рассчитала — я просто не могла упасть. Никак.
Но я упала. Прямо посередине собственного выступления. Неудачно приземлилась и каким-то образом повредила связки. Мое правое колено превратилось в одну пульсирующую рану, боль от которой была просто невыносимой. Внешне все выглядело как и всегда, но позже врачи поставили диагноз — разрыв передней крестообразной связки.
После падения все звуки для меня в мгновение замолкли, и весь фокус сосредоточился на правой ноге. Странно, что ничего, кроме нее я не повредила, не считая небольших ушибов, потому что удар был приличным, но этого хватило, чтобы досрочно завершить мое участие. Помню лишь обеспокоенное лицо брата, — в тот день он приехал поддержать меня, — который одним из первых оказался рядом, склонившись надо мной в попытке привести меня в чувство. Дальше только темнота.
Очнулась я уже в больнице. Дамиан расхаживал по палате, видимо, переживал за меня. Врачи объяснили, что со мной. И что о танцах теперь придется забыть. О танцах. Забыть.
Я не поверила сначала, но по серьезному виду брата поняла — доктор не шутит.
«В ближайшее время категорически запрещаю вам танцевать. Сначала необходимо пройти реабилитацию, и только после этого я смогу дать вам дальнейший прогноз, сможете ли вы продолжать танцевальную карьеру, или о танцах, к сожалению, придется забыть.»— эти жуткие слова врача до сих пор крутились в моей голове.
Смогу ли я продолжать танцевальную карьеру? Теперь все зависело только от меня, от усилий врачей и моей собственной готовности пройти через это дерьмо. Достойно пройти, и вернуться на сцену.
Но я не была готова. Без танцев моя жизнь казалась мне серой, в ней больше не было смысла, как считала я сама. Я даже ходить нормально не могла, какие тут танцы!
Моя жизнь рушилась у меня на глазах. Многие знакомые, кто был в курсе моей ситуации, поддерживали меня, жалели. Но мне их жалость была не нужна. Как говорил брат, жалость — удел слабых, а я не слабая. Я должна была доказать это, и в первую очередь, самой себе.
Вскоре о травме узнали и родители. Мама звонила мне, делая вид, будто беспокоится, хотя, может, действительно переживала за меня — за все прошедшие годы я уже не была уверена в том, что знаю свою мать. Но, если честно, я удивилась её звонку, и в какой-то степени, мне было приятно вновь почувствовать себя ребенком, о котором беспокоятся. Правда, отец своего беспокойства мне не выразил, но я и не думаю, что он вообще его испытывал, особенно по отношению ко мне. Единственное, что он тогда предложил мне — это разобраться в ситуации и найти виновника моей травмы.
Потому что разбирательство после шумихи, связанной со мной, все-таки было: организаторы выявили причину моего столь резкого падения — кто-то неправильно установил гимнастические мостики, о которые я должна была опереться после приземления. Но столь таинственного «кого-то», конечно, не нашли. Этого человека и предлагал найти отец, чтобы наказать его, но я отказалась. Не знаю, почему, но я решила, что слишком гордая для того, чтобы принять помощь папы. А он смог бы докопаться до истины. И наверняка нашел бы виновного. Или виновную. Потому что я догадывалась, кто бы это мог быть. Но свое собственное состояние для меня в тот момент играло более важную роль, чем этот нюанс.
Ведь я поставила новую цель — попасть на следующий Чемпионат, до которого оставалось чуть меньше года. Так началась моя реабилитация. Я посещала своего врача, которого для меня нашел брат, выполняла все его требования и даже постепенно начала возвращаться к тренировкам. Ходила на пары, в общем, учебу тоже решила не забрасывать. Я не привыкла жалеть себя и сидеть без дела, поэтому упорна шла к своей цели. Пока в один день мои знакомые танцовщицы с академии не позвали меня в чертов клуб..
Это были обычные девчачьи посиделки, но далеко не в обычном клубе. Одна из девчонок, Ноэ, кажется, недавно познакомилась с одним очень влиятельным мужчиной, которому этот клуб и принадлежал, так что попали мы туда без проблем и вне очереди. Один раз я уже тусовалась в подобном месте, когда брату исполнилось двадцать, и в честь этого он увез меня из родительского дома на пару дней. Отец так и не узнал о том, что его семнадцатилетняя дочь всю ночь тусовалась в месте похоти и разврата, как они с мамой любили называть подобные заведения, в компании старшего брата и его друзей.
Но этот клуб, куда нас привела Ноэ, считался самым лучшим в Барселоне, а из гостей здесь можно было встретить не только золотую молодежь, но и знаменитостей. Впрочем, мне было плевать на это, я просто хотела расслабиться. А мимолетные связи тем более не входили в мои планы.
В разгар нашей «вечеринки» девчонки захотели танцевать, все таки, танцы у нас были в крови, и танцевали мы везде. Я же такой возможностью больше не обладала. Я показала им одобрительный жест, дескать, зажгите этот танцпол без меня, а в глубине души завидовала тому, что они могут двигаться так, как захотят, а не как врач разрешит. Потому что мой лечащий доктор сразу дал понять мне — никаких танцев, только небольшие нагрузки. И то ли алкоголь подействовал на меня, то ли психика сама по себе дала сбой, но я разрыдалась. Да, как маленькая и беззащитная девочка я расплакалась..
По моим щекам текли соленые слезы, которые я ловила языком, и в тот момент я точно не заботилась о том, как выгляжу. Тушь, правда, растеклась, хотя консультант магазина, в котором мне её втюхали, обещала невероятную стойкость. Выходит, соврала. Я, наверно, на панду была тогда похожа, но мне было так ровно на это. Я следила за подругами и радовалась за то, что хотя бы они могли нормально отдохнуть в тот вечер, а не так как я — рыдая в одиночестве за пустым столиком.
Тогда он, видимо, меня и заметил. И подошел ко мне. Этот гребанный футболист, ставший моей слабостью. Мой Пабло.
Я даже не запомнила, что именно он говорил мне, когда подсел за наш стол, но я точно была не в настроении знакомиться с ним и тем более вести какие-то беседы, что я всем видом ему и демонстрировала. Он назвал мне свое имя, будто бы я его спрашивала, и потребовал узнать мой номер. Но я его послала. Его это, кажется, слегка удивило. Наверно, привык, что девчонки сами на него вешаются, а тут я, не падающая в обморок от одного лишь его вида. Ну да, он показался мне довольно симпатичным, но чертовски наглым и надоедливым, поэтому вешаться ему на шею я не собиралась.
А потом меня будто прорвало: я зачем-то высказала ему вообще все, что в тот момент крутилось в моей голове, опять расплакалась, про травму заикнулась, хотя прекрасно понимала, что ему это наверняка слышать не интересно было: он же только номер просил, а не подкаст под названием «33 неудачи Паулы Гарсии».
Когда вернулись девочки, Ноэ с широко раскрытыми глазами посмотрела на меня, а затем на моего «спутника», что я даже сначала не поняла, что же её так удивило. А она выкрикнула что-то вроде «Боже, это же Пабло Гави! Известный футболист!». Я подумала, что она слишком пьяна, но Ноэ продолжала голосить об этом, и я поспешила её заверить, что этот надоедливый парень никакой не футболист, а всего лишь тип, который пристает ко мне со своим знакомством. Ну не выглядел он, как футболист. Как типичный мажор, возможно, да. Но он так довольно улыбался, будто забавлялся, смотря на нас, чем выбесил меня ужасно. Я сказала ему пару ласковых, но, впрочем, все же продиктовала свой номер, просто чтобы отвязался. Я почему-то думала, что он на следующий же день обо мне забудет и не станет перезванивать, поэтому особо не парилась по этому поводу.
Но он мне написал. Не на следующий день, конечно, но все-таки написал. И пригласил на гребанное свидание, после которого моя жизнь стала невыносима. Казалось бы, куда хуже? Но Пабло показал мне, что хуже все же бывает.
Я даже сама не знаю почему согласилась встретиться с ним, но когда мы сидели в дорогом ресторане, я, кажется, этим вопросом не задавалась. А после мы поехали к нему. И сразу же набросились друг на друга, словно ждали этой близости целую вечность. Секс был шикарный, не поспорю. Даже жалеть не о чем.
А позже я узнала, что Пабло действительно оказался футболистом. К тому же, совсем недавно столкнувшимся с травмой. И тогда, лежа на его груди, я поделилась с ним своей историей. Рассказала о своих мечтах о хореографии, танцевальной студии и травме. И какая же ирония — у нас даже раны с ним одинаковыми оказались..
С Пабло после той встречи мы виделись еще несколько раз — и каждый заканчивался одинаково. Мы либо тусовались в клубе, либо ходили по ресторанам, но итог был один. Мы занимались сексом.
Меня так сильно тянуло к нему, и в то же время я понимала, что мы с Пабло далеки от тех парочек, которые не отлипают друг от друга и везде целуются, показывая свою невероятную любовь всем вокруг. Нас ничего не связывало друг с другом, кроме страсти. Так я, по-крайней мере, думала. И по началу меня это вполне устраивало.
Я по-прежнему мечтала о танцах, ходила на тренировки, жила своей жизнью, в которой иногда присутствовал Пабло. У него тоже своих проблем хватало, я знала, что ситуации у нас схожи, а его планы намного амбициознее моих — и ни разу не упрекнула его в этом стремлении добиться своей цели — напротив — я была такой же. И мы оба понимали, что чувства будут только мешать нам обоим.
Ведь помимо эйфории, получаемой от наших мимолетных встреч, я обрела кучу проблем, спонсором которых являлся он.
Последние три месяца моя жизнь представляла собой вереницу одних и тех же событий: многочисленные тренировки, перерывы на учебу, тусовки с подругами, редкие встречи с братом и, конечно, секс с Пабло. Я поняла, что влипла по полной только когда осознала, что ревную его.
Да, я ревновала Пабло ко всем лицам женского пола, что крутились вокруг него. Все только усугубилось, когда он, почему-то начал на мне срываться. Хотя, Пабло как-то упомянул о том, что недоволен своей нынешней формой. Говорил про то, что тренер все еще не доверяет ему, не выпускает играть. Я видела, что это его гложет, но как я могла ему помочь? Мне самой нужна была помощь. А своим пренебрежительным отношением он только отталкивал меня, впрочем, и это я прощала.
Когда мне становилось ужасно плохо, и хотелось, чтобы он просто был рядом, Пабло лгал мне о тренировках, а сам уматывал в клубы. Я позже видела истории девушек, с которыми он там тусовался, и все понимала. Так больно мне еще никогда не было.. Причем болело где-то глубоко внутри, в области сердца.
И даже после такого скотского отношения я все равно ждала его. И он приезжал. А после — снова бросал меня. В отместку я, бывало, игнорировала его сообщения, а как-то раз даже познакомилась с какими-то парнями, выложила истории, чтобы он их точно увидел. Особого удовольствия мне это, правда, не принесло, и я просто кинула тех парней в блок.
Отношения между нами явно здоровыми не были, хотя, никаких отношений, в целом то, и не было вовсе. Даже друзьями нас назвать нельзя было. Всего лишь двое переломанных людей, с разбитыми мечтами, но огромными амбициями. И нездоровой любовью друг к другу.
Брат вначале еще пытался вразумить меня, наставить на путь истинный, чтобы я перестала себя мучить и разорвала общение с Пабло. Потому что Дамиан был в курсе моих встреч с футболистом, — единственный, кому я могла довериться. Перед кем я могла открыть свою душу. Ведь каждый раз, когда Пабло делал мне больно, я обращалась именно к брату, который видел слишком много моих слез. Впоследствие чего у Дамиана появилась неприязнь к Пабло. И каждый раз он обещал переломать ему ноги за меня, но я как-то успокаивала его.
А если бы родители узнали о моих «отношениях», наверняка запретили бы даже видеться с Пабло, хотя я уже давно перестала быть ребенком. Даже к лучшему, что они не были в курсе моей личной жизни, ведь общались мы довольно редко. И этот факт меня, если честно, больше радовал, чем огорчал.
Я сама не знала, к чему меня приведет это увлечение, но каждый раз бросалась к нему, словно в омут с головой. Пока Пабло не дал мне понять, что с этим пора завязывать.