26
Несколько месяцев спустя
Наш маленький «свадебный сюрприз» рос, и вместе с ним росло наше счастье. Беременность протекала легко, наполняя наши дни тихим, светлым ожиданием. Мы с Майклом стали еще ближе, если это вообще было возможно. Он разговаривал с моим животиком каждую ночь, строя невероятные планы о том, как будет учить нашего малыша играть в бейсбол или рисовать звездное небо.
Мы решили не узнавать пол ребенка, желая сохранить интригу до самого конца. Наша спальня постепенно превращалась в детскую в мягких, уютных тонах слоновой кости и пыльной лаванды. На полке уже стояла та самая шелковая коробочка — наш самый ценный талисман.
День, когда все изменилось
Это был обычный четверг. Я как раз закончила съемки для нового проекта — легкого, почти не требующего усилий, — и возвращалась домой, мечтая о горячем чае и Майкловом массаже для уставших ног. Он в тот день должен был вернуться из короткого промо-тура.
Я зашла в дом, и тишина показалась мне странной. Обычно, даже если Майкл был в отъезде, дом «шумел» — играла музыка из умных колонок, жужжал робот-пылесос. Сейчас же было тихо и... пусто. На мраморной столешнице кухонного острова лежал белый конверт. Не почтовый, а плотный, дорогой, с моим именем, выведенным четким, чуть безличным почерком, который я не узнавала.
Сердце почему-то екнуло. Я медленно вскрыла конверт. Внутри был один-единственный лист бумаги. И несколько фотографий. Черно-белые, резкие, сделанные скрытой камерой. На них был Майкл. В баре отеля в другом городе. И рядом с ним — женщина. Они сидели близко. Очень близко. На одной из фотографий его рука лежала поверх ее руки. На другой — они смеялись, их головы были склонены друг к другу в моменте полной интимности.
Листок в моих руках дрожал. Я перевела взгляд на текст. Это было письмо. Женское письмо.
«Дорогая Софья,
Поздравляю с беременностью. Должно быть, ты чувствуешь себя самой счастливой женщиной на свете. Майкл всегда умел создавать идеальную картинку, не так ли?
Меня зовут Лилия. Мы с Майклом... мы не просто случайное знакомство. То, что было между нами, не закончилось с вашей помпезной свадьбой в Лос-Анджелесе. Он говорил, что связан обязательствами, что твоя беременность все усложнила, что ему нужно время...
Но мне тоже нужно время. И правда. Я думаю, ты заслуживаешь знать правду, прежде чем родишь ему ребенка. Посмотри на фотографии. Это было три дня назад. Это не прошлое. Это настоящее.
Он любит тебя? Возможно. Но он также любит меня. И он не знает, как сделать выбор. Может, ты поможешь ему?
С наилучшими (на самом деле) пожеланиями, Лилия».
Мир вокруг поплыл. Я схватилась за столешницу, чтобы не упасть. Звук собственного сердца заглушал все. Фотографии выскользнули из моих пальцев и разлетелись по полу, как ядовитые лепестки. Я смотрела на них, и каждое изображение врезалось в сознание, как нож.
В этот момент заскрипела дверь. «Софа, я дома!» — раздался его голос, такой знакомый, такой любимый, такой... лживый.
Он вошел в кухню с улыбкой, с сумкой через плечо, весь от еще дорожной энергетики. Его взгляд скользнул по мне, и улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись испугом. Он увидел мое лицо, бледное как полотно, открытый конверт, фотографии на полу.
«Софа? Что случилось? Что это?» — он сделал шаг ко мне.
Я не могла говорить. Я лишь указала пальцем на фотографии. Он наклонился, поднял одну. И я увидела, как кровь отливает от его лица. Его рука, та самая, что нежно держала мою щеку в день свадьбы, задрожала.
«Софа, это не то, что ты думаешь...» — начал он, и его голос звучал хрипло и фальшиво.
«Не то?» — наконец вырвалось у меня. Звук был чужим, разбитым. «Что это, Майкл? Кто эта Лилия? «Не просто случайное знакомство»? «Не закончилось с нашей помпезной свадьбой»?» — я цитировала строки из письма, и каждое слово обжигало губы.
Он закрыл глаза, будто пытаясь собраться с мыслями. «Она... она преследует меня. Она больная фанатка. Я встречался с ней пару раз, очень давно, еще до того, как мы с тобой стали серьезны. Она не может отпустить. Эти фото... это просто разговор, я утешал ее, она была в истерике...»
«Утешал? Взял ее за руку? Смеялся с ней, склонив головы? За три дня до возвращения к своей беременной жене?» — во мне поднималась волна такой боли и ярости, что я едва дышала. «И почему она пишет, что ты «не знаешь, как сделать выбор»? Какой выбор, Майкл?! Между мной и ею?»
«Нет! Никакого выбора нет! Ты моя жена! Ты мать моего ребенка!» — он кричал теперь, но в его глазах я видела не чистую правду, а панику. Панику человека, которого поймали.
«Ты разрушил все, — прошептала я, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. — Ты разрушил наш день. Ту минуту, когда ты узнал о ребенке. Ты превратил ее в ложь. Была ли твоя радость тогда настоящей? Или ты уже думал о ней?»
«Нет, Софа, клянусь, это была самая настоящая радость в моей жизни! Это — это другое! Это ошибка!»
Но слова потеряли вес. Они рассыпались в прах перед этими черно-белыми свидетельствами. Перед подробным, жестоким письмом другой женщины, которая знала о моей беременности, о нашей свадьбе, о нас.
Я посмотрела на него — на человека, которого любила больше всего на свете, с которым строила будущее, которому доверила свою жизнь и жизнь нашего нерожденного ребенка. И увидела не того сияющего мужчину у окна в свадебном зале, а испуганного, запутавшегося незнакомца, стоящего по колено в осколках нашей реальности.
«Мне нужно уйти, — сказала я тихо, но твердо, положив руку на живот. — Мне и нашему ребенку нужно уйти отсюда. Прямо сейчас.»
«Софа, пожалуйста, не уходи! Давай поговорим! Мы все решим!» — он попытался приблизиться, но я отшатнулась, как от огня.
«Не трогай меня, — в моем голосе зазвучала сталь. — Единственное, что ты можешь сделать сейчас, — это не преследовать нас. Контакт — только через адвокатов.»
Я повернулась и пошла прочь от него, по тому самому полу, где несколько часов назад царили лишь тишина и покой. Я шла, неся в себе наше будущее, которое только что было отравлено. Шла в новый мир, где правда была горькой, а обещания, данные под мерцающие огни Лос-Анджелеса, рассыпались в пыль.
А позади, в холодном свете кухни, оставался он — с фотографиями в руках и с рухнувшей в одно мгновение жизнью, которую мы когда-то называли любовью.