27
Три дня спустя
Эти три дня были самыми темными в моей жизни. Я поселилась в отеле под вымышленным именем, отключив основной телефон и общаясь с внешним миром только через своего адвоката и сестру. Больше всего на свете я боялась за наше будущее, за то хрупкое счастье, которое носила под сердцем. Каждую ночь мне снились те фотографии — искаженное, кошмарное напоминание о предательстве.
На четвертый день утрема в номер позвонил администратор. «Миссис Джексон, вас просит к себе в холл мистер Джексон. Он... не один. И настаивает, что это вопрос крайней важности».
Сердце упало. Неужели он привел ее сюда? Наглость и жестокость этой мысли заставили меня задрожать от гнева. Я собралась с духом, накинула кардиган и спустилась вниз, решив, что вышвырну их обоих. Адвокат уже был предупрежден и выезжал.
В холле, у высоких окон, стоял Майкл. Он выглядел ужасно — осунувшийся, небритый, в помятой рубашке. Рядом с ним стояла стройная брюнетка в скромном платье — та самая девушка с фотографий. Лилия. Увидев меня, она побледнела и опустила глаза.
«Софа, пожалуйста, — начал Майкл голосом, полным отчаяния. — Ты должна это выслушать. Я привел Лилию. Она согласилась прийти и все рассказать тебе. Сама. Лицом к лицу».
«У меня нет ничего общего ни с тобой, ни с этой женщиной, — холодно ответила я, чувствуя, как защитная стена растет внутри. — Все вопросы к моему адвокату».
«Софа, умоляю! — Его голос сорвался. — Пять минут. Вон там, в стеклянном лаунж-зоне, на виду у всех. Если после этого ты захочешь, чтобы я исчез навсегда — я исчезну. Я даю слово».
Что-то в его тоне, в его измученном лице... Не надежда — нет, до надежды было еще далеко. Но любопытство. Жажда понять, как глубоко пролегла эта ложь. Я молча кивнула и направилась к указанному месту — прозрачной комнате с креслами, откуда нас было видно, но не слышно.
Мы сели. Лилия все не решалась поднять на меня взгляд.
«Говорите, — сказала я, обращаясь к ней. — Вы хотели, чтобы я узнала «правду». Вот я здесь».
Лилию, кажется, передернуло от моего тона. Она наконец посмотрела на меня, и в ее глазах я увидела не триумф соперницы, а странную смесь стыда, страха и какой-то болезненной решимости.
«София... я... я вас обоих обманула, — выпалила она, и ее пальцы бешено заерзали по коленям. — Ничего из того, что я написала в письме, не правда. Майкл и я... мы встречались несколько лет назад, всего пару месяцев. Он разорвал отношения, когда понял, что это не его путь. А я... я не смогла смириться».
Она сделала паузу, глотая воздух.
«Я следила за вами. За вашей карьерой, за его карьерой. Ваша свадьба, новость о беременности... Это свело меня с ума от зависти. Я хотела разрушить то, чего у меня не было. Я наняла частного детектива, чтобы узнать, где остановится Майкл в том туре. Я пришла в бар его отеля, подсела... Он был вежлив, потому что не хотел скандала, но держал дистанцию. Все эти «интимные» моменты... Я их создала».
Она достала из сумки планшет, дрожащими руками запустила видео. На экране были те же кадры, что и на фотографиях, но в движении. И правда становилась очевидной. Да, они сидели за одним столиком. Но между ними была дистанция в полметра. Его рука лежала не поверх ее руки, а рядом с бокалом, когда она резким движением сама накрыла ее своей. Их смех? На видео было четко видно, как Майкл вежливо улыбается, глядя в сторону бара, а Лилия смеется навязчиво, неестественно громко, наклоняясь к нему, в то время как он слегка отстраняется.
«Я сняла эти кусочки, — шептала Лилия, — а потом... с помощью очень хорошего редактора... соединила их. Сделала ракурсы closer, убрала лишнее, чтобы казалось... чтобы казалось, будто есть близость. Письмо... я сочинила от отчаяния и злости. Я знала о вашей беременности и хотела ударить в самое больное. Чтобы вы почувствовали ту же боль, что и я».
Наступила тишина. Я смотрела то на экран, где мелькали доказательства монтажа, то на бледное, полное раскаяния лицо этой девушки, то на Майкла. Он сидел, сгорбившись, уткнувшись взглядом в пол, его плечи были напряжены, будто он ждал приговора.
«Почему? — спросила я Лилию, и в моем голосе уже не было льда, только усталое недоумение. — Почему ты сейчас здесь? Что заставило тебя прийти и сознаться?»
Она посмотрела на Майкла, потом снова на меня. «Потому что он нашел меня. Не чтобы угрожать. Он пришел... сломанный. Он сказал, что разрушил самое драгоценное, что у него было, из-за моего вранья. И что если во мне есть хоть капля совести, я должна помочь это исправить. Он показал мне статью... о том, как сильный стресс у матери может повлиять на ребенка...» Ее голос дрогнул. «Я ненавидела вас. Но я не хотела вредить невинному ребенку. Это перешло все границы даже для меня».
Она встала, достала из сумки толстую папку. «Здесь все оригинальные, немонтированные видеофайлы с камер наблюдения бара и... мои признания, заверенные моим адвокатом. И заявление в полицию от меня же о клевете и преследовании. Я уезжаю из страны. Навсегда. Простите меня. Хотя я не заслуживаю прощения».
Она положила папку на стол, быстро повернулась и почти выбежала из лаунжа.
Остались мы с Майклом. Гулкая, тяжелая тишина висела между нами.
«Я не просил ее сделать это заявление в полицию, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Я просто умолял ее сказать тебе правду. Любой ценой. Я был готов на все, Софа. Я три дня искал ее, умолял, договаривался... Потому что без тебя и нашего малыша... для меня нет жизни. Я был глуп и слаб тогда, много лет назад, что позволил такой связи вообще возникнуть. И я был слеп, что не разглядел в баре ее манипуляцию. Но клянусь всем, что для меня свято: я не изменял тебе. Ни мыслью, ни взглядом, ни прикосновением. Никогда».
Он наконец посмотрел на меня. В его глазах была такая бездонная боль, раскаяние и надежда, что мое собственное сердце сжалось.
Правда, горькая и тяжелая, медленно оседала внутри. Он не предавал меня. Он стал жертвой больной одержимости и моего, такого стремительного, недоверия. Но рана от того письма, от того шока, от боли тех трех дней — была еще слишком свежа и глубока.
«Ты должен был рассказать мне о ней, — прошептала я. — Годы назад. Или хотя бы в тот момент в баре, сразу. Не оставлять место для такой... бомбы».
«Я знаю, — он сокрушенно кивнул. — Это моя вина. Моя огромная, непростительная ошибка. Я думал, что спрятав это в прошлое, я защищаю нас. А оказалось, что я построил мину под нашим домом».
Я посмотрела на папку с доказательствами, на его исхудавшее лицо. Во мне боролись облегчение и горечь, желание бежать в его объятия и ледяной страх снова довериться.
«Мне нужно время, Майкл. Настоящее время. Не несколько дней. Я верю, что ты не изменял. Но я не могу просто... вернуться. Доверие... оно разбито. Его нужно собирать по кусочкам. И не факт, что оно будет таким, как прежде».
Слезы наконец покатились по его щекам. Он не смахивал их. «Я дам тебе все время в мире. Я буду делать все, что ты захочешь. Ходить на терапию. Жить отдельно. Встречаться с тобой, как в первый раз. Просто... пожалуйста, дай мне шанс показать, что я могу быть тем, кому ты доверяешь. Давай начнем все сначала. Ради нас. Ради него... или нее».
Он осторожно, с немым вопросом в глазах, протянул руку через стол, ладонью вверх. Приглашение. Не требование.
Я смотрела на эту руку — ту самую, что держала тест на беременность в день нашей свадьбы. Руку, которая должна была держать нашего ребенка. В ней была и боль, и обещание.
Я медленно, очень медленно опустила свою ладонь в его. Не сжимая. Просто касаясь. Это было не возвращение домой. Это был первый, неуверенный шаг на длинном и трудном мосту, который нам предстояло построить заново. Мосту между той радостью у окна, что была отравлена ложью, и будущим, которое мы еще могли отстоять.