- 10 -
Огромный актовый зал гудел от всеобщего напряжения. Я не хотел этого признавать, но мои нервы были так натянуты, что мне пришлось пропустить завтрак и обед, и хотя было уже ближе к пяти часам вечера, я не чувствовал голода. Я чувствовал только бесконтрольный нервяк.
Ради студентов пришлось делать вид, что я спокоен. Я раздавал команды направо-налево, решал авралы с костюмерами и нехваткой стульев, подбадривал тех, кто отделался легким мандражом, и всегда держал в поле зрения мусорные ведра для тех, кого предконцертная суета укачала сильнее. Это помогало и мне самому держать себя в руках.
Зал стал заполняться гостями. Первые ряды резервировались за учителями и управляющим составом школы. Само собой, среди них были места для Эльдары и других почетных гостей. Само собой, они еще пустовали. Далее шли места для семей выступающих. Почти все стулья уже были оккупированы. Где-то сидели стеснительные родители-одиночки, а где-то шумно галдели младшие братья и сестры наших студентов. Эта картина сдабривала атмосферу уютом. Остальные стулья по-тихому заполнялись представителями других школ, агентств и даже местными журналистами. Я видел, как настраивался свет и звук, как по углам и центральному проходу специалисты расставляли свои треноги и камеры.
Это удивительно, но я был уверен, что запомню все эти мелочи и этот момент. Тогда же я подумал, что могу и не запомнить, но если так – это не имеет никакого значения, потому что сейчас-то я тут. Немного странно, но все, что с нами происходит, происходит всегда в единственном экземпляре. Ценность момента была мне ясна, и я рад, что мне удалось словить это чувство до того, как тот день закончился.
Как только Аскат появился за кулисами, я это почувствовал. Оглянувшись в его поисках, я увидел как казах в белоснежной широкой рубашке, полами скрывающей трико, тащит на себе какую-то аппаратную лабуду, помогая техникам. Я не сдержал улыбки. Наш осветитель командовал парнем, суетясь как ненормальный, повышая голос по поводу и без, припрягая Аската то поставить, то передвинуть что-то.
– Достаточно. – Я оборвал осветителя на полукрике и положил руку тому на плечо. Под ее весом, он осел и замолчал. Он хороший человек, но лишние нервы Аскату сейчас ни к чему.
Казах благодарно улыбнулся мне, пока я отводил его отзывчивую душу в сторону.
– Ты чересчур добродушный.
– Забавно это от вас слышать.
Мы с парнем подошли к краю сцены, оставаясь для зрителей в тени, но имея теперь возможность наблюдать за тем, как шевелится зал. Я покосился на Аската. Внешне он, как всегда, прекрасно себя контролировал, и если бы его кадык пару раз не дернулся, когда парень прочищал горло, я бы и не понял, что тот волнуется.
– Кто-нибудь из твоих сегодня в зале? – Спросил я, чтобы его отвлечь.
Аскат посмотрел на меня со своей классической дразнящей улыбкой:
– Они не могли купить мне чешки. Думаете, у них есть деньги на билеты до Москвы?
– Думаю, они грустят, что не смогли ни того, ни другого.
Взгляд Аската на секунду упал, а потом снова вперился в меня – внимательно, тепло и тоскливо. Я не посмел отвести своего, наверняка тоже тоскливого и полного всего, что я бы так хотел отдать этому ребенку без остатка.
– Андрей, я изменил кое-что в хореографии.
Аскат сказал это аккуратно, будто боялся, что меня заденет такая своенравная мелочь. Мои губы растянулись в широкой улыбке. Парень тут же воспрял духом и ответил мне своей юной улыбкой, за которую отвечала его непокорная цинизму душа. Если я и мог гордиться им еще больше, то в этот момент мне показалось, что предел достигнут.
– Я был бы удивлен, если бы ты этого не сделал. Что-то после схемки с прыжками?
– Это сюрприз.
– Ладно, буду ждать.
Я протянул парню руку, желая еще сказать какие-то напутственные слова. Но вместо этого Аскат крепко обнял меня, похлопав большой ручищей по спине, будто это он успокоил меня. «Не волнуйтесь, Андрей Валерьевич, в этот раз я не голоден». Я тоже обхватил парня за широкую спину и как следует стиснул.
– Готовность 20 минут, повторяю, готовность 20 минут! Просьба всех, кто не участвует в концерте, пройти в зал!
Кульминацию нашего единения прервал голос постановщика, и мы с Аскатом, немного смущаясь, отпустили друг друга, продолжая лыбиться. На его лице проступало волнение, но куда отчетливее – желание ворваться под софиты и сделать все, что в его силах.
– Я буду во втором ряду, слева, у прохода. Ни пуха, Аскат.
– К черту.