На острие страсти

Осенью 1994 года в бригаду приходит  Владимир Каверин — бывший милиционер. Саша стремиться к легализации, налаживая связи с властями, но Лука, вор в законе, через Космоса предлагает выгодный, но опасный бизнес по поставкам оружия в Чечню. Белый отказался, на него совершается покушение, а его семья оказывается в заложниках. В итоге Каверин нанимает киллера и убивает Луку по приказу куратора из Администрации президента. Белому дают понять, что теперь он будет работать на них.

На протяжении года отношения Ады и Вити прошли путь от романтического слияния к постепенному, но неуклонному охлаждению под грузом новой реальности. Первые месяцы они дорабатывали совместное «гнездо», наслаждаясь близостью и уютом, но по мере роста масштабов бизнеса Бригады, в который Витя погрузился с головой, их жизнь начала делиться на параллельные миры. Его всё чаще не было дома, а когда он возвращался, то был поглощён проблемами, стрессом и деньгами, становясь всё более закрытым и раздражительным. Ада, посвящавшая себя музыке и попыткам сохранить домашний очаг, всё острее чувствовала одиночество и отдаление. Их редкие вечера вместе всё чаще заканчивались короткими, ничего не значащими разговорами или молчаливой усталостью, а нежность и страсть постепенно замещались взаимным непониманием и глухой обидой, прорывавшейся в редких, но острых ссорах.

Весна 1995-го года. Сашу мучает совесть, но он выполняет первую поставку оружия чеченцам. Космос погружается в наркотики, Витя, отвечающий за финансы, доволен ростом доходов.

В «Кошкином доме» пахло дорогими сигарами, спиртными напитками и духами. Под аплодисменты Ада склонила голову и сошла со сцены, направляясь за кулисы. Там её уже ждал один из охранников отца.

— Ада Андреевна, Андрей Михайлович просил вас к нему в кабинет.

— Спасибо, — кивнула она, снимая с плеч лёгкую шёлковую накидку.

Кабинет отца был убежищем от шумного зала: тёмное дерево, толстый ковёр, глухие стены. Андрей Михайлович сидел за массивным столом, разливая по фарфоровым чашкам ароматный чай.

— Присаживайся, котёнок. Хорошо сегодня пела. Как всегда.

— Спасибо, пап, — Ада опустилась в кресло напротив, сняла туфли на высоком каблуке и с облегчением поджала под себя затекшие ноги.

— Давно не виделись. Как ты? Как Витя?

Ада вздохнула, пряча лицо за чашкой.

— Со мной-то всё как всегда. Репетиции, концерты, дом. А Витю... Витю я почти не вижу. С утра до ночи на работе. Даже когда дома — мысли где-то там, в делах.

— Сейчас у вас такой период, сложный, — отозвался отец, изучая дочь. — Бизнес растёт, риски большие. Ему тяжело.

— Мне тоже тяжело, пап! — в её голосе прорвалось подавленное раздражение. — Мы начали ссориться. По пустякам, но часто. Раньше он был другим... Спокойнее. Внимательнее. А сейчас он как натянутая струна, готовая лопнуть от любого прикосновения. И я не помню, когда мы в последний раз просто так куда-то выбирались, вдвоём.

— Понимаю, — медленно сказал Кошкин. — Всё наладится. Главное — не давайте мелочам разорвать то, что построили.

Они поговорили еще о пустяках, о знакомых, о новых поставках для ресторана. Но разговор не клеился. Ада чувствовала тяжелую усталость и тоску. Через полчаса она встала.

— Пап, мне пора.

— Поезжай, родная. И передай Пчеле привет. Скажи, если что нужно — мои двери и телефон всегда открыты.

— Передам, — пообещала она, целуя отца в щеку, зная, что этого не сделает.

Она готовила ужин, хотя интуиция подсказывала, что Витя опять задержится или придёт уже поужинавшим. Но хотелось хоть как-то сохранить видимость нормальной жизни. Запах жареной картошки с грибами и луком наполнял кухню.
Ключ щёлкнул в замке далеко за полночь. Она обернулась. Витя вошёл, скинул пальто на стул в прихожей. По его лицу, по тому, как он двигался — резко, жёстко, — было видно: что-то случилось.

— Привет, — тихо сказала Ада, вытирая руки. — Ужин готов. Хочешь?

Он прошёл мимо, даже не взглянув на стол, схватил бутылку коньяка со стойки и налил полный стакан.

— Не надо ужина. Не до него.

— Что случилось? — она подошла ближе, почувствовав холод, исходивший от него.

Он горько усмехнулся, опрокинув половину стакана.

— Пиздец! Полный и абсолютный. Одиннадцать лямов, Ада! К херам!

Он размашисто, со злостью, описал рукой в воздухе дугу, изображая исчезновение.

— Грузовики с товаром, наши грузовики, Армейский спецназ накрыл, всех порешил, всё сожгли. Понимаешь? Полный пиздец. Ни денег, ни товара, ни людей.

— Боже... — Ада ахнула.

Он говорил громко, срываясь. В его глазах горели злость и беспомощность.

— Вить, успокойся, — осторожно положила она руку ему на плечо. — Деньги — дело наживное. Главное, что вы живы.

— Не говори мне «успокойся»! — он резко стряхнул её руку. — Одиннадцать миллионов! Это не бумажки, это годы работы, это связи, это репутация! Теперь мы в долгах будем как в шелках. Понимаешь?

— Понимаю, что ты на взводе! — в её голосе тоже зазвучали нотки раздражения. — Но криком делу не поможешь! Садись, поешь, остынь.

— Остынь? — он фыркнул. — Я не могу остыть! Весь этот бардак, — он потер переносицу от усталости. — Короче, мне не до твоего ужина.

— Да что с тобой происходит? — не выдержала Ада, и её голос задрожал. — Ты раньше был другим! Спокойным, внимательным... Я чувствовала, что меня любят, а не просто терпят! Я уже не помню, когда мы в последний раз просто говорили по душам, а не срывались друг на друга!

— Потому что раньше всё было по-другому! — резко парировал он, делая шаг вперёд. — Сейчас у меня дело, Ада! Настоящее, большое дело, которое несётся вперёд! И проблемы растут вместе с ним! Мне не до разговоров «по душам»! У меня у самого голова трещит!

— Я прекрасно вижу, что вы изменились! — она бросила на него вызов, подняв подбородок, и глаза её загорелись. —Космос на кокс подсел, Белый Оле изменяет, Фил ещё держится и не губит себя... А ты... Ты меня вообще не замечаешь! У меня по-твоему не голова трещит? Я что, не работаю? Репетиции, выступления, возвращаюсь поздно, а потом ещё и здесь вкалываю: дом, ужин, ожидание. Как прислуга хожу, чтобы в доме был порядок, чтобы хоть отдалённо это напоминало семью! Стою готовлю тебе этот ужин, прибираюсь жду тебя, а ты приходишь и так со мной разговариваешь!

— Никто тебя заставлял ждать и вкалывать! — вырвалось у него. — Не устраивает — мы можем развестись. Мне уйти?

Слова повисли в воздухе, острые и ледяные, как осколки стекла. У Ады перехватило дыхание. Сердце сжалось так, что стало физически больно. Она не думала, действовала на чистой, животной обиде. Рука сама взметнулась и со всей силы звонко шлёпнула его по щеке.

— Уходи, — выдохнула она еле слышно, и слёзы тут же хлынули из глаз, застилая всё пеленой.

Витя только отшатнулся от удара. В его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на шок, но почти сразу его взгляд снова стал каменным. Он молча посмотрел на неё, повернулся и вышел из кухни.
Ада стояла, прижав ладонь к губам, сдерживая рыдания. Она слышала, как он ходит по спальне, открывает и закрывает шкафы. Собирает вещи. «Вернись, — молилась она про себя. — Вернись сейчас, скажи, что был дураком, обними...» Но шаги направились в прихожую. Щёлкнула дверца шкафа, звякнули ключи.
Затем хлопнула входная дверь.
Тишина. Гулкая, оглушительная, давящая тишина, которую не мог заполнить даже запах готовой еды.
Она подошла к плите, механически выключила конфорки. Еда была готова. Но есть она не хотела и не могла. Слёзы текли по её щекам беззвучно, обильно. Она села за кухонный стол, уронила голову на руки и дала волю рыданиям. Его последние слова — «развестись», «мне уйти» — резали её изнутри, как нож, оставляя кровавые, нестерпимые раны. Он сказал это так легко... Так буднично...
Проплакав, может, минут двадцать, она встала, словно во сне. Убрала еду в холодильник. Потом пошла в ванную. Налила почти горячую воду, погрузилась в неё с головой, надеясь, что вода смоет боль. Но она лишь обострила каждое воспоминание. Она перебирала их слова, его холодный взгляд, своё отчаяние. Лежала так почти два часа, пока вода не стала прохладной.
Вышла, завернулась в шелковый халат. По дороге в спальню зашла на кухню, взяла первую попавшуюся бутылку вина и бокал.
Спальня была огромной и пустой. Холодной. Постель, которую они делили, теперь казалась чужой территорией. Она села на краешек, налила вина, выпила залпом. Потом ещё. Сон не шёл. В голове стоял нарастающий гул отчаяния.
Она встала, подошла к проигрывателю, наугад вытащила пластинку из стопки. Это был сборник песен Татьяны Булановой. Поставила. Первые же аккорды знакомой мелодии... Заиграла «Не плачь».
Это стало последней каплей. Чаша терпения, боли, обиды и одиночества переполнилась и опрокинулась.

— А-а-а-а! — крик вырвался из её горла, дикий, нечеловеческий.

Она швырнула бокал об стену. Хрусталь разлетелся на тысячи сверкающих осколков, вино брызнуло кроваво-красным пятном. Потом она схватила со столика духи — его подарок, дорогие, французские — и запустила ими в зеркало. Звон, треск. Её отражение разбилось на десятки кривых кусочков.

— Как ты мог! Как ты мог так со мной поступить! — кричала она в пустоту, в это молчаливое, бездушное убранство комнаты. Рыдая, она стала сметать всё с туалетного столика: флакончики, шкатулки, косметику. Всё летело на пол с грохотом и звоном.

— Я тебя ненавижу! Ненавижу! — выкрикивала она, но тут же сползала на колени среди хлама, охватив голову руками. — Вернись... Пожалуйста, вернись... Я без тебя не могу... Вить...

Её трясло от рыданий. Она ползала по полу, не замечая осколков, которые впивались в колени и ладони. Боль была ничто по сравнению с той адской пустотой, что развелась у неё внутри. Он ушёл. Просто взял и ушёл после её пощёчины. Но разве он не заслужил её? Эти слова... эти чудовищные слова...
Она вспоминала его улыбку, тот хищный прищур, который был предназначен только ей. Его руки на её теле. Его попытки ее добиться. Их свадьбу. Где тот Витя? Кого она ударила сегодня? Чужого, злого, измученного человека, одержимого деньгами и потерями.

— Мы же всё потеряем... — всхлипнула она, прижимая к лицу его футболку, случайно оставшуюся на спинке кресла. От неё пахло им, его сигаретами, его одеколоном. От этого запаха сердце рвалось на части.

Она доплакалась до хрипоты, до полного изнеможения. Поднялась с пола, не глядя на разруху вокруг. Допила вино прямо из горлышка, пьяная от алкоголя и горя. Потом повалилась на кровать, на его сторону, уткнувшись лицом в холодную подушку. Сон, тяжёлый и беспокойный, настиг её уже под утро, когда за окном посветлело. Но даже во сне она сжимала в руке его футболку, как последний обломок своего затонувшего, такого недавно сияющего и уютного мира.