На острие страсти

Неделя, прошедшая после ухода Вити, растянулась для Ады в бесконечную череду серых, тягучих дней. Она существовала на автомате: просыпалась, пила кофе, который казался безвкусным, бродила по огромной пустой квартире, словно призрак, и ложилась спать, надеясь, что утром боль станет чуточку тише. Но боль не становилась тише. Она затаилась где-то под сердцем, ноющим, неприятным холодком.

Телефон молчал. Витя не звонил. Гордость не позволяла ей позвонить первой — слишком глубоко засели его слова, слишком свежа была обида, хотя в глубине души отчаянно хотелось услышать его голос. Она корила себя за пощёчину, за ту истерику, но в то же время понимала, что это был просто крик её израненной души. Всё это было так сложно и муторно, что иногда ей казалось, что она сходит с ума.

Но жизнь брала своё. Сегодня было восьмое марта, и праздничная суета, в которую она окунулась с головой, стала своеобразным спасением. Поздравили все: папа прислал огромную корзину цветов с курьером, тетя звонила из Питера, желая женского счастья. Ада улыбалась в трубку, говорила «спасибо», и её голос звучал почти естественно. Почти. Лишь в короткие минуты тишины маска спадала, и она позволяла себе задуматься: где он? Что с ним? Жив ли? Она старалась не волноваться, но сердце предательски сжималось.

Сегодняшний день немного отвлекал. И ещё одно, самое важное и сокровенное, что произошло два дня назад, грело её изнутри тихим, тёплым светом. Светом, который не мог погасить даже этот холодный, выжидающий мрак.

Екатерина Александровна подняла глаза от записей, всмотрелась в вошедшую пациентку, и её лицо осветилось тёплой, искренней улыбкой.

— Адочка, дравствуй!— она отложила ручку и подалась вперёд. — Ну надо же, какими судьбами! Садись, садись. Давно тебя не видела.

— Здравствуйте, Екатерина Александровна, — Ада улыбнулась в ответ, чувствуя, как от этого тёплого приёма немного отпускает напряжение.
Ада села на край стула, теребя ремешок сумочки. — Я... Ну, задержка. И тошнит. Уже неделю.

Екатерина Александровна понимающе кивнула, взяла ручку.

— Понятно. Давно задержка?

— Десятый день.

— Менструация регулярные были до этого?

— Да, всегда как часы.

Она что-то пометила в карточке, которую только что завела, потом подняла на Аду свои добрые, внимательные глаза.

— Ну что ж, Адочка, тогда давай смотреть. Расстегивай джинсы ложись на кушетку. Сделаем УЗИ, и сразу всё узнаем.

Ада послушалась. Легла, чувствуя, как от волнения холодеют кончики пальцев. Сердце колотилось где-то в горле. Екатерина Александровна нанесла прохладный гель на живот и провела датчиком. На экране замелькало что-то серое, неясное, а потом врач замерла, всматриваясь в монитор.

Тишина в кабинете длилась всего несколько минут, но Аде они показались вечностью.

— Ну что ж, Адочка, — в голосе Екатерины Александровны зазвучали такие тёплые, ласковые нотки, что у Ады защипало в глазах ещё до того, как она услышала главное. — Поздравляю тебя. Ты беременна. Срок — примерно пять-шесть недель. Вон он, смотри, — она повернула монитор так, чтобы Аде было видно, и показала пальцем. — Видишь эту маленькую фасолинку? Это твой малыш. И сердечко уже бьётся, хороший такой, ритмичный.

У Ады перехватило дыхание. Она смотрела на экран, на эту крошечную тёмную точку, и не могла поверить. «Малыш». Её малыш. Витин. Внутри неё сейчас билось крошечное сердечко.

— Слышишь меня? — ласково спросила Екатерина Александровна, заметив её оцепенение и вытирая гель с живота бумажной салфеткой.

— Да, — выдохнула Ада, и к горлу подступил комок. Но это был не тот горький комок отчаяния, который душил её всю неделю. Это был комок нежности и радости, такой сильной, что на глазах выступили слёзы. — Да, я слышу.

Екатерина Александровна помогла ей встать и ласково погладила по руке. —Вставай, одевайся, сейчас поговорим.

Ада начала одеваться, всё ещё находясь в каком-то тумане счастья, а Екатерина Александровна села за стол, выписывая направления.
Екатерина Александровна задавала обычные вопросы: о хронических болезнях, аллергиях, о том, пьёт ли она или курит. Ада отвечала механически, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного. Потом её поставили на учёт, выдали обменную карту, кучу направлений на анализы.

— Придёшь через две недели, — напутствовала Екатерина. — Если что-то будет беспокоить — сильные боли, выделения — сразу ко мне, без записи. Береги себя, Ада. Меньше нервов. Ребёнку нужна спокойная мама.

— Постараюсь, — прошептала Ада, пряча карту в сумочку, как величайшую драгоценность.

— Вот и умница, — Екатерина Александровна протянула ей направления.— Ну иди. Береги себя. И малыша.

— Спасибо вам, — Ада чувствуя невероятную лёгкость, вышла из кабинета.

Она вышла на улицу, и весенний воздух, ещё холодный, но уже пахнущий талой водой, показался ей пьянящим. Мир перевернулся. Всё, что было важным неделю назад — ссора, обида, слова про развод, — вдруг уменьшилось, стало не таким вселенским. Да, это было больно. Но теперь у неё была цель. Был смысл. Было ради кого жить и ждать.

В тот же вечер она поехала к отцу.

Андрей Михайлович встретил её на пороге своего особняка, сразу почувствовав неладное. Дочь выглядела странно: бледная, но с каким-то внутренним светом в глазах.

— Ада? Что случилось? Ты здорова?— он взял её за руку и провёл в гостиную.

— Пап, я здорова, — она села на диван, глубоко вздохнула и выпалила: — Я беременна.

Кошкин замер. Секунду он смотрел на неё, переваривая информацию, а потом его суровое, всегда немного усталое лицо расплылось в широчайшей улыбке.

— Ада! Котёнок! — он подхватил её на руки, прижал к себе, расцеловал в обе щеки. — Ну надо же! Ай да Пчела! Ай да...

Он осёкся, вспомнив, что происходит между ними. Но радость от новости была сильнее.

— Витька знает?

Ада покачала головой, и улыбка на её лице слегка померкла.

— Пока нет.

— Мне Космос сказал, Пчела у родителей ночует, с утра до ночи пропадает на работе. Места себе не находит, волком смотрит. Дурак он, конечно, что сорвался тогда. Но и ты его, дочка, прости. Мужики мы все идиоты, когда нам страшно.

— Чего ему бояться? — тихо спросила Ада.

— Того, что не справится. Что не потянет. Что ты от него устанешь, уйдёшь к кому-то нормальному. Он же тебя на руках носит, дурак. А когда боишься потерять — начинаешь делать глупости, — отец вздохнул, погладил её по голове. — Ладно. Это ваши разборки. А сейчас — давай-ка чай пить! И рассказывай: как ты? К какому врачу ходила? Что сказали?

Они просидели на кухне допоздна. Отец, обычно сдержанный, сегодня был на удивление разговорчив и трогателен. Он вспоминал, как Ада была маленькой.

— Ты представляешь, — усмехнулся он, наливая ей чай с ромашкой. — Когда Таня тобой беременная ходила, мы тоже на УЗИ пошли. Тогда это ещё редкостью было, прибор импортный, по блату устроились. Врач смотрит, смотрит и говорит: «Папаша, готовься, богатырь будет, стопроцентно пацан». Мы со Таней уже и имя придумали — Мишка , в честь отца моего. Комнату в зеленые обои обклеили, машинок накупили. А родилась ты — и всё, котёнок.

Ада рассмеялась, представив эту картину.

— Машинки до сих пор лежат?

— Лежат, — улыбнулся отец. — На чердаке, в коробке. Для внука, видать, пригодятся. Или для внучки — девчонки сейчас тоже любят гонять, — он хитро подмигнул.

— Ой, пап, не рано ли ты загадываешь?

— Какое рано! Уже пора! — он посерьёзнел, накрыл её ладонь своей. — Ты главное, дочка, не дёргайся. Витя одумается. Никуда он не денется. А мы с тобой, — он кивнул на её живот, — этого карапуза вырастим, если что. Всё у нас будет хорошо.

Вот так, с этим тёплым воспоминанием и спокойствием в душе, Ада и собиралась сегодня на праздничный ужин в «Кошкином доме».

Она стояла перед большим трюмо в спальне, которое уже заменили после той страшной ночи. Сегодня она решила быть красивой. Для себя. Для малыша.

Она сделала лёгкую укладку — мягкие локоны обрамляли её лицо, делая его ещё более нежным. Макияж был почти не заметен, лишь чуть подведены глаза и блеск на губах. Платье она выбрала светло-розовое, из струящегося шёлка, с завышенной талией. Оно красиво облегало фигуру, но не обтягивало, оставляя место для маленькой тайны, которую пока знали только она и отец. Украшения — подарок Вити на прошлое восьмое марта: изящные серьги с розовыми камнями и ожерелье. Она надела их впервые после ссоры. Коснувшись пальцем холодного камня, она почувствовала щемящую тоску.

«Ну где же ты?», — подумала она, глядя на своё отражение.

Внизу уже сигналил водитель. Ада накинула поверх платья норковую шубку, взяла клатч и, бросив последний взгляд на телефон (тот молчал), вышла из квартиры.

В «Кошкином доме» царило оживление. Ресторан сегодня не работал для посторонних, только свои. В отдельном зале, куда провёл Аду охранник, уже собрались все: тёти, дяди, друзья отца, несколько знакомых пар с детьми. Стол ломился от яств. В воздухе витал аромат горячих блюд , цветов и дорогих духов.

Мужчины наперебой дарили женщинам цветы. Аду тоже не обделили вниманием: дядя Толя подарил шикарную орхидею, а друг отца, суровый татарин Равиль, с которым она столкнулась у входа, вручил коробку конфет и, по-восточному щедро рассыпаясь в комплиментах, поцеловал руку.

— Ада Андреевна, вы сегодня просто сияете! — сказал он.

— Спасибо, Равиль Хамзеевич, — улыбнулась она.

Отец подошёл к ней, когда она присела за стол. В его руках был огромный букет нежно-розовых тюльпанов.

— С праздником, котёнок, — он обнял её и поцеловал в щёку. — Держи. И это, — он сунул ей в руки бархатную коробочку. — От меня.

В коробочке оказались изящные золотые часики с бриллиантовой россыпью.

— Пап, не стоило! — ахнула она.

— Для моей девочки ничего не жалко, — он подмигнул ей, покосившись на живот. — Тем более сейчас. Кушай хорошо, не нервничай.

Вечер проходил в тёплой, душевной атмосфере. Ада смеялась, общалась с родственниками, пила сок, отказываясь от шампанского. Она чувствовала себя почти спокойно. Почти счастливо.

Посреди застолья зазвонил телефон у отца. Андрей Михайлович глянул на экран, нахмурился, но ответил.

— Да, Костя. Что? — он слушал, изредка кивая. — Понял. Сейчас отправлю. Хорошо.

Разговор был коротким. Положив трубку, Кошкин повернулся к Аде.

— Ада, будь добра, сбегай на улицу. Там Костян подъедет сейчас, заберёшь у него какие-то документы.

— Хорошо, — легко согласилась Ада.

Она накинула шубку прямо на платье и вышла на крыльцо. Мартовский воздух обжёг лицо прохладой. Фонари у входа заливали асфальт жёлтым светом. Она поёжилась, обхватив себя руками, и стала ждать.

Через минуту со стороны дороги, плавно затормозив, к крыльцу подкатил чёрный «Мерседес». Ада сделала шаг вперёд, вглядываясь в тонированные стёкла. Дверца открылась.

Из машины вышел не Костя. Вышел Витя.

Ада замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Витя был в тёмном пальто, на плечах оседали редкие снежинки. В руках он держал огромный букет розовых пионов и несколько пакетов с подарочной упаковкой. Он смотрел на неё — уставшими, но чистыми, без прежней жёсткости, глазами.
Он подошёл, остановился в шаге.

— С восьмым марта, кошка, — голос его был хрипловат, но мягок.

Он протянул ей цветы и подарки. Ада машинально взяла их, чувствуя, как от запаха пионов и мороза у неё кружится голова.

— Спасибо, — выдохнула она, не в силах сказать больше.

Повисла пауза. Витя смотрел на неё так, словно пытался запомнить каждую чёрточку.

— Ада, — начал он, и в его голосе не было ни капли той резкости, которая прозвучала тогда на кухне. Только усталость и боль. — Я мудак. Последний мудак. Прости меня.

Она молчала, сжимая букет так, что побелели костяшки.

— Я неделю не спал, — продолжил он. — Легче не стало. Я всё думал о том, что сказал тебе. Про развод... Это не я говорил. Это страх говорил. Злость на самого себя, что не могу тебе нормальной жизни дать, что вечно в дерьме по уши, что на тебя срываюсь. А ты... ты единственное, что у меня есть светлое.

Он сделал шаг ближе, почти касаясь её.

— Я без тебя никто, Ада. Не бандит, не бизнесмен, а просто пустое место. И тот вечер... я вспоминал его каждую минуту. Твой взгляд. Твою пощёчину. Я её заслужил. Заслужил сто раз. И если ты меня прогонишь сейчас — я уйду. Слово даю. Но я хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю. Больше жизни. И больше своей дурацкой гордости.

Он говорил как мужчина, который осознал свою вину. Без оправданий, без попыток переложить хоть часть на неё. В его глазах стояла такая тоска и такая нежность, что у Ады защипало в носу.

— Дурак ты, Витя, — тихо сказала она, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Кто ж тебя прогонит?

Он несмело, словно не веря, протянул руку и коснулся её щеки.

— Прости меня, кошка. Пожалуйста. Я всё исправлю. Я буду другим. Я... — он запнулся, подбирая слова. — Знаешь, я подумал: может, тебе кошку завести? Или собачку маленькую? Чтобы тебе не так одиноко было, пока я на работе. Я понимаю, это не я, но хоть кто-то живой в доме, а то ты совсем одна...

Ада слушала его, и на губах её сама собой расцветала лёгкая, загадочная улыбка. Она покачала головой.

— Не надо, Вить. Я не одна.

Он замер, не понимая.

— В смысле? — его брови сошлись на переносице.

Вместо ответа Ада взяла его руку, всё ещё лежащую на её щеке, и осторожно, бережно опустила вниз, прижав его широкую ладонь к своему животу, туда, где под шёлком платья и норковой шубкой билась маленькая, пока ещё никому не ведомая жизнь.

Витя смотрел на неё непонимающе. Потом перевёл взгляд на свою руку, на её живот. Секунду, другую. Информация медленно доходила до его затуманенного переживаниями сознания. А потом его глаза расширились. Он поднял на Аду абсолютно шокированный взгляд, в котором страх, надежда и дикое счастье смешались в невероятный коктейль.

— Ты... ты это серьёзно? — выдохнул он хрипло. — Ада... Ты...

Она только кивнула, всё так же мягко улыбаясь.

Витя издал какой-то нечленораздельный звук, похожий на смех. В следующую секунду он подхватил её на руки вместе с букетом, с подарками и закружил на заснеженном крыльце.

— А-а-а! — заорал он на всю улицу, пугая редких прохожих. — Ада! Кошка моя! Я тебя люблю!

Ада рассмеялась звонко, счастливо, запрокинув голову. Впервые за эту долгую неделю она смеялась по-настоящему.

— Вить, дурак, опусти!

Он послушно, но нехотя опустил её на землю. Поставил на асфальт осторожно, как величайшую драгоценность. И сразу же притянул к себе, впившись в её губы долгим, жадным, прощающим всё поцелуем. Она ответила. Ответила со всей страстью, которая копилась в ней все эти дни одиночества.

Он оторвался от неё, прижался своим лбом к её лбу, тяжело дыша. Снежинки таяли на их разгорячённых лицах.

— Я вас больше не брошу, — прошептал он хрипло, глядя ей прямо в глаза. — Никогда. Ни тебя. Ни его или её. Никого. Слышишь? Мы теперь вместе. Навсегда.

— Слышу, — так же тихо ответила Ада, проводя рукой по его колючей щеке. — Я верю.

— Пойдём в ресторан, — сказала Ада, беря его за руку. — Замёрзнешь. И там все наши.

Витя не двинулся с места. Вместо этого он перехватил её ладонь, поднёс к своим губам и поцеловал — долго, бережно, в самое запястье, туда, где сквозь тонкую кожу бился пульс.

— Постой, — попросил он тихо. — Дай ещё минуту подержать тебя. Я неделю об этом мечтал.

Он обнял её, уткнувшись лицом в её волосы, и стоял так, вдыхая знакомый запах, чувствуя, как под его руками бьётся её тепло, и зная, что там, под шубкой, под платьем, под его ладонью — спрятано их общее чудо. Снег тихо падал на плечи, на розы, на капот «Мерседеса». Где-то внутри «Кошкиного дома» гремела музыка и смеялись люди, а здесь, на заснеженном крыльце, был только их маленький, отдельный от всего мир.

— Я люблю тебя, кошка, — выдохнул он ей в макушку.

— И я тебя, — ответила она, прижимаясь крепче. — Очень.

С праздником весны, девчонки! ✨ Пусть этот день подарит вам море цветов, комплиментов и весеннего настроения. Желаю быть счастливыми, любимыми и самыми красивыми. Пусть всё задуманное сбывается легко и быстро! 💐