На острие страсти

Мартовская Москва стояла серой и тяжёлой. Асфальт блестел после мокрого снега, который не успевал лечь — тут же превращался в грязную воду и исчезал под колесами машин. Воздух был напитан выхлопами, но город жил, кипел, шевелился.

Ада стояла у витрины модного бутика, из которого только что она вышла с двумя пакетами. На ней — длинное тёмно-синее пальто с меховым воротником, высокие сапоги, чёрные перчатки. Волосы убраны в идеальный пучок. Выглядела, как героиня из советского кино — отстранённая, сдержанная, будто с ней и разговаривать-то не стоит.

— Умеешь выбирать места для прогулок, — раздался за спиной знакомый голос.

Она не обернулась сразу. Только мельком глянула в стекло витрины: отражение Пчёлы— кожаная куртка, сигарета зажатая в зубах,легкая ухмылка.

— Слежка, Виктор? — спокойно спросила.

— Ну что ты, — он встал рядом. — Случайность. Совпадение. Просто проезжал мимо. А тут ты.

— Москва маленькая, да?

— Особенно, если есть люди, которые могут подсказать, где ты бываешь.

Она медленно повернулась к нему.

— И кто же это у нас такой болтливый?

— Угадай с трёх раз. Ладно, шучу. Я сам догадался. Ты не из тех, кто меняет маршруты. Ты любишь контроль.

— А ты — любишь приставать.

— Только к тем, кто стоит того, — он улыбнулся. — Подвести? Пакеты то наверно не легкие.

Она на секунду задумалась, а потом кивнула. Он взял пакеты, поставил их на заднее сиденье черной девятки. Она прошла к пассажирской двери хотела открыть, но Пчелкин её опередил. Открыл перед ней дверь машины и подал руку. Она не нуждалась в его руке, Ада села в машину и он захлопнул дверь. Сел зал руль и завел машину.

— Ты всегда так: в лоб, без реверансов?

— А что тянуть? Времена такие, что завтра может и не быть. Лучше уж сразу — кто есть кто.

— И кто ты?

— А ты хочешь знать?

— Нет, Витя. Я не хочу знать. Я хочу понимать.

Он остановил машину на светофоре, закупил сигарету открыл окно, чтобы сбрасывать пепел с сигареты.

— Расскажи про Белого, — вдруг сказала она. — Он лидер?

— Да. Башка у него работает. Мы с ним с первого класса, как и с филом и косом. Но он всегда вперёд шёл. Я больше по... ситуации. Знаешь, чтоб ловко, с душком, но по делу.

— А Космос?

— Весельчак. Но, если надо, может и зарычать. Его недооценивать нельзя. За шутками — злость.

— Фил?

— Суров. Прямой. Идёт по прямой, как танк. Иногда этим раздражает . Но если рядом драка— надёжнее его не найти.

— А ты? — она остановилась.

Он встал напротив.

— Я? Я обаятелен.

Она усмехнулась.

— Тоже мне — самокритика.

— Зато честно. Я умею говорить с людьми. Иногда — с женщинами. Иногда — слишком хорошо.

— Не сомневаюсь. Только я не «женщина», Витя. Я Ада Кошкина. А ты знаешь, что это значит.

— Знаю, — серьёзно ответил он. — Знаю, что ты воспитана как принцесса. Что у тебя всё есть. Что за тобой — стены. Но ты при этом не сломанная. И не пустая. А это — редкость.

Она вдруг замерла, не зная, что ответить. Внутри будто что-то дрогнуло, но она тут же взяла себя в руки.

— Это было красиво. Прямо как песня. Но я не ищу сейчас никого. Понимаешь?

— Я не спешу. Я просто хочу быть рядом. Узнать тебя. Не для того, чтобы затащить куда-то. Просто... рядом.

Он сказал это тихо. Без нажима. Без пафоса. И в этой простоте была сила.

У клуба машина остановилась.

— Спасибо что подвез, — сказала она.

— Не за что, — он откинулся назад на кресло и посмотрел на нее. — помочь занести пакеты?

— Нет, спасибо.

Она вышла из машины, он — за ней. Открыл заднюю дверь взял пакеты и отдал ей.

Она уже хотела зайти в в помещение , но он добавил:

— Ада. Если когда-нибудь... захочешь просто поговорить — я рядом. Без масок. Без ролей.

Она смотрела на него, будто что-то взвешивала, а потом сказала:

— Смотри, Витя. Лёд тонкий. И если провалишься — я не спасу.

— Не жду спасения, — улыбнулся он. — Я просто умею плавать.

Она отвернулась, шагнула к дверям клуба. Витя ещё секунду смотрел ей вслед, потом достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Глубоко вдохнул дым.

Лёд действительно был тонким. Но она уже позволила ему ступить на него.

Из бокового окна второго этажа, за полупрозрачной занавеской, стоял Андрей Кошкин. Курил, приоткрыв створку, и смотрел вниз, не моргая. Его взгляд впивался в фигуру Пчёлкина, будто вырезал её из асфальта.

Он увидел всё. Как Витя стоял слишком близко. Как смотрел ей вслед. Как не шутил, не строил из себя ловеласа — просто был. Ада — холодная, сдержанная — и даже она позволила это «быть».

Кошкин молча затянулся, стряхнул пепел с сигареты. Лицо у него было каменным, как у скульптуры в мемориальном парке.

— Не надо тебе, девочка, с такими, — пробормотал он тихо, будто самому себе. — Такие только на беду.

Он докурил, бросил окурок в пепельницу и повернулся к двери. Где-то за его спиной уже звучала музыка, оживал клуб, начиналась ночная жизнь. Но внутри него нарастала глухая тревога.

Он знал, кто такой Пчёла. Улыбчивый, обаятельный, умеющий войти в любое помещение с улыбкой и выйти из него с деньгами. Но он также знал — этот парень был не просто балабол. Он был волк. Может, и не главный в стае, но с острыми зубами. И уж точно — с интересом к его дочери.

А это — уже не игра.

Кошкин налил себе стакан коньяка. Медленно опустился в кресло, будто его вдруг стали тянуть ко дну все эти годы, заботы, войны, сделки.

— Понаблюдаем, Витя, — сказал он про себя . — Только учти: с моей девочкой шутки плохи.

Он молчал ещё пару минут, глядя в одну точку на лакированной поверхности стола. В кабинете было тихо, только тиканье массивных настенных часов напоминало о себе. Потом он потянулся к телефону, набрал короткий номер:

— Серый, ты сегодня на смене? — голос был глухим, но в нём слышался металл.

— Да, Андрей Михайлович.

— За клубом пригляди. И за Пчёлкиным — в оба. Не лезь, просто гляди. Если начнёт вертеться возле Ады — сразу доложишь. Понял?

— Понял, без базара.

— Всё, работай.

Он положил трубку и медленно провёл ладонью по лицу. Усталость не брала — она давно срослась с ним. Но сегодня было другое. Непонятное, тревожное. Что-то в воздухе сменилось.

Он подошёл к окну. Там, внизу, мягко горели фонари над входом в клуб, бликовал чёрный асфальт. Несколько минут назад Витя Пчёлкин высадил Аду у главного входа и, кажется, не спешил уезжать. Дверца машины закрылась плавно, слишком плавно, будто тот нарочно тянул момент. Ада, тонкая, в темном пальто, ещё пару секунд стояла у машины, будто что-то слушала, а потом резко развернулась и ушла в здание.

Кошкин смотрел на это, не мигая. Вот так, просто? Проводил её домой? Улыбнулся? Может, руку поцеловал? Этот тип умеет играть — Андрей Михайлович это чувствовал спинным мозгом. В каждом движении Пчёлкина сквозила лёгкость и расчётливость. И он знал: если тот наметил цель — будет идти до конца.

Ада же, по его наблюдению, вернулась немного не та. Тихая. Не холодная — нет, скорее, задумчивая. Шла не по-господски, не в своём обычном избалованно-гордом ритме. А будто несла в себе что-то, что ещё не могла ни понять, ни прогнать.

Ада зашла в гримёрку, не включая верхний свет. Только лампочки вокруг зеркала отразили её лицо — бледное, но с лёгким румянцем на скулах. Она бросила перчатки на стол, села на пуфик и сняла туфли.

Она молчала почти всю дорогу, держала дистанцию — и взгляд, и тело. А внутри бушевало. Не от слов — их было мало. Не от прикосновений — их не было вовсе. А от того, как он смотрел. Как умел быть рядом и не лезть. Как будто знал, что у неё внутри — буря и страх.

Ада прижалась лбом к холодному зеркалу. Она чувствовала себя странно. Словно на краю. Между привычным миром, где всё под контролем, и чем-то неведомым — опасным, но манящим.

«Глупости», — прошептала она себе. «Он — просто парень из бригады. Один из тех, кого отец держит на коротком поводке. Умный, наглый, обаятельный — и всё же не из моего мира».
Она повторила это вслух — как заклинание. Но оно не помогало.

В это время Кошкин уже зажигал новую сигару. Первый глоток дыма всегда действовал отрезвляюще. Он знал свою дочь. Знал, как она умеет быть капризной, колкой, гордой. И как — в глубине — жаждет настоящего чувства. Того самого, о котором молчит. Того, что может её либо вознести, либо сломать.

Он не боялся Пчёлкина. Он знал, как с ним справиться, если понадобится. Он боялся другого — что Ада слишком рано влезет в эту игру, где всё решается не словами, а тем, кто кого переиграет.

И она может не заметить, как проиграет.