Глава 4 - Не тронь - обожжёшься
Прошла неделя. Дела с Бригадой шли по плану: логистика отлаживалась, люди Кошкина начали прикрывать юго-запад , груз шёл — без потерь. На бумаге — всё чётко. Но в голове у Вити Пчёлкина крутились совсем не дела...
Она — Ада. С виду — фарфоровая, из тех, кто смотрит на тебя сверху вниз и даже не моргает. Ходит, будто по сцене, говорит — как будто тебе одолжение делает. А взгляд... острый, как лезвие.
Он не мог её забыть.
На следующий вечер он нарочно задержался в клубе Кошкина. Сослался на то, что «нужно уточнить кое-что по поставке алкоголя, говорят, на складе пару ящиков не досчитались». Космос с Филом уехали, Белый — на встречу с людьми из Тулы, а он остался.
Бар шумел, пахло табаком, дорогим парфюмом и вечерней Москвой. Публика подтягивалась: золотые цепи, мини-юбки, пиджаки с широкими плечами. Музыка играла фоном. Но Витя смотрел только на сцену.
Ада вышла под свет софитов.
На ней — алое платье, облегающее, с открытыми плечами. Волосы распущены. Шла уверенно, как будто не пела — а вызывала.
Он присел за столик у барной стойки, сделал глоток виски и ждал.
— Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой,
Песня была другая, не как в тот вечер. Но голос — тот же. Глубокий. Мягкий. И внутри у Вити что-то дрогнуло.
Когда она закончила, зал захлопал. Кто-то посвистел, кто-то вскочил. Ада чуть кивнула — холодно, вежливо — и ушла за кулисы.
Витя поднялся и пошёл за ней.
Охранник у выхода из зала глянул на него с вопросом.
— Скажи, Витя Пчёлкин хочет передать благодарность за песню. И всего пару слов.
Тот кивнул, ушёл.
Через минуту охранник вернулся и удивлённо кивнул:
— Говорит, пусть заходит. Только быстро.
За кулисами пахло пудрой, лаком и какими-то дорогими цветочными духами . Витя шагнул внутрь, прикрыв за собой тяжёлую бархатный занавес.
Ада стояла у зеркала, поправляя волосы. Увидела его отражение — и не обернулась.
— Неожиданно, — бросила она.
— А я вот решил, — Витя усмехнулся. — Раз уж ты так поёшь — грех не поблагодарить лично.
— Благодарю за комплимент. Он не первый сегодня.
— Но я, надеюсь, самый приятный?
Она чуть усмехнулась — в зеркале. Но обернулась медленно.
— Вы что-то хотели, Виктор?
Он подошёл ближе. Не вплотную — но шагов на два.
— Хотел поговорить. Без шума, без охраны. Без твоего папы.
— Вы всегда так лезете в личное пространство?
— Нет. Только если стоит.
Ада скрестила руки на груди. Встала прямо, глядя ему в глаза.
— Допустим. Говори.
— Ты мне понравилась, — сказал Витя, не виляя. — Не сразу, не на показ. Но ты — не как все. Холодная, умная. Смотришь, как будто насквозь. Такие — не забываются.
— Красиво. Даже слишком.
— Я не поэт, Ада. Но и врать не люблю. Хочешь — проверь.
Она подошла ближе, наклонилась немного вперёд, будто рассматривая его лицо.
— Проверю. Но не сегодня. И не завтра.
— Почему?
— Потому что я не одна из тех, кто падает от одного взгляда. А ты — из тех, кто привык, что женщины на тебя кидаются. Верно?
Он пожал плечами:
— Бывает. Но ты — не они.
— Верно. А ещё... — она чуть наклонила голову, почти касаясь его взглядом. — Я не играю в короткие игры. У меня свои правила.
— И какие же?
— Простые. Не верю словам. Смотрю на поступки. Понравиться мне — непросто. Добиться — почти невозможно. А подойти близко... — она сделала шаг назад. — Это уже опасно.
— Для кого? — усмехнулся Витя.
— Для тебя, Пчёлкин.
Он кивнул. Медленно. Впитывая каждое её слово, как сигаретный дым.
— Ну что ж... Тогда играем по твоим.
Она снова повернулась к зеркалу.
— А теперь — извини. У меня концерт. А у тебя, как я слышала, — встречи.
— Будут. Но одна из них — вот она, — он кивнул в ее сторону, оглядывая ее с ног до головы. — Самая важная.
Ада чуть усмехнулась, но ничего не сказала. Только посмотрела ему вслед, когда он вышел.
Витя шагал по коридору клуба и тихо свистел мотив её песни. Что-то в груди гудело — будто мотор завёлся. Никаких поцелуев, никаких намёков — но он почувствовал больше, чем от любой другой.
Её взгляд. Её ледяное спокойствие. Её вызов.
— Не тронь — обожжёшься... — пробормотал он.
И уже знал, что просто так не отступит.
Витя ушёл. Занавес слабо колыхнулся за его спиной, и в гримёрке снова стало тихо.
Ада стояла у зеркала. Ни одного движения. Только глаза, в которых плыл не отражённый свет, а что-то другое — странное, щемящее. Нервный пульс под кожей. Словно кто-то нарушил порядок, нарушил ту выстроенную с годами схему, в которой всё было разложено по полкам: жизнь — отдельно, чувства — отдельно. А теперь — что?
Он не был глупым. Не липким. Не наглым. И этим бесил больше всего. Потому что таких она просчитывать не умела.
Ада провела пальцами по ключицам, как будто пытаясь стереть его взгляд с кожи. Не вышло.
Она выдохнула, взяла бокал воды, сделала глоток — и услышала за кулисами голос техника:
— Ада, готовься. Через три минуты твой выход.
— Слышала, — кивнула она.
Потом встала прямо, провела рукой по платью и пошла вглубь сцены.
Свет прожекторов ослепил, но Ада уже умела не моргать. На сцене рядом стоял Михаил — второй певец клуба, который иногда поет вместе с Адой , мужчина лет тридцати с хрипловатым голосом и сильной подачей. Он чуть склонил голову, давая знак, что готов. Она лишь кивнула.
Из колонок потянулись первые звуки — томные, как прибой. Публика оживилась, услышав знакомые аккорды. Кто-то уже понял, что будет дальше.
Ада не улыбалась. Она пела, как дышала — мягко, точно, будто выговаривая то, что не говорила даже самой себе.
— Дельфин русалку полюбил,
Глубокой трепетной любовью...
Михаил вступил с бархатным хрипом, и их голоса переплелись. Она не смотрела на него — смотрела в зал, будто ища кого-то среди сигаретного дыма и хрустальных бокалов.
— Он позабыл, что он дельфин,
Забыл семью свою родную...
Зрители затихли. Эта песня не про сказку. Про невозможное. Про тех, кто рядом, но всё равно — с разных миров.
Ада двигалась по сцене, словно в танце. Её платье ловило свет, обнажённые плечи будто искрились. Она делала шаг — и каждый шаг был выверен, словно каждое движение должно было доказать, что ей ничто не нужно, что она вне всего. Над этим.
Но голос выдавал больше, чем взгляд.
— Дельфин и русалка,
Сюжет этой песни твоя подсказала гитара...
Дельфин и русалка — они, если честно,
Не пара, не пара, не пара...
На словах «не пара» Ада чуть замедлилась. В зале был он. Она не видела — но чувствовала. Пульсом, кожей, дрожью внутри.
— Русалка слушала, смеясь,
Его наивные признанья...
Михаил подошёл ближе. Они пели почти вполголоса. И сцена уже была не сценой — а исповедальней.
— Быть может, будешь вспоминать
Про одинокого дельфина...
Финальные строки сорвались с губ, как вздох. Ада наклонила голову, замерла на миг — и только потом сделала шаг назад, позволяя свету погаснуть медленно.
Аплодисменты были громкие, но она не вслушивалась. Прошла за кулисы, не задержавшись ни на секунду. Как будто хотела убежать — не от сцены, а от того, что только что показала.
В гримёрке было темно. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. Её голос ещё дрожал внутри. Эта песня — не просто текст. Это был вызов. Себе. Ему. Этому городу.
Дельфин и русалка... не пара.
Пчёла и кошка... не пара.
Она знала это с самого начала. И всё равно — тянуло.
Села перед зеркалом, опустив плечи, и медленно начала снимать кольца. Одно за другим, точно лишние доспехи. Затем стянула перчатки — аккуратно, почти лениво, как будто не спешила возвращаться в реальность.
В отражении — та же холодная красота, маска, выточенная годами. Только в глазах — усталость. Та, которую не прячут ни тушь, ни свет софитов.
Она прищурилась, заставила себя выпрямиться. Улыбнулась — резко, чуть насмешливо, будто сама себе.
— Ну и бред, — бросила в пустоту.
Какой дельфин? Какая русалка? Сказки — не для неё. Она не верила в них. Не позволяла себе. Тем более — из-за какого-то ловкого паренька с хитрым взглядом.
И всё же...
Что-то щемило в груди. Тихо. Почти незаметно. Но Ада отмахнулась.
— Пройдёт.
Снова посмотрела в зеркало — и увидела там только себя. Холодную. Собранную. Недоступную. Такой и должна быть.