Глава 3 - Любопытство с огоньком
Дверь за Бригадой захлопнулась, и в приёмной снова повисла тишина. За окном вечер окончательно окутал Москву синим сумраком — город гудел, как раскалённый двигатель, а внутри кабинета оставался только усталый запах сигары и тяжёлое послевкусие больших разговоров.
Кошкин сидел в кресле, потирая виски. Взгляд был хмурый, сосредоточенный. Он закрыл глаза на пару секунд, прислушиваясь к звукам за дверью — шаги, голос охраны, стук каблуков по паркету.
— Ада... — пробормотал он. — Упрямая, как мать.
Дверь кабинета тихо приоткрылась.
— Можно? — голос дочери прозвучал спокойно, почти равнодушно, но с той особенной ноткой, которую отец знал наизусть.
— Заходи, — кивнул он.
Ада вошла, неспешно. Чёткий силуэт на фоне мягкого света лампы. Грациозная, как всегда. Но в глазах — что-то искрилось. Неопределённое. Осторожное.
Она подошла ближе, оглядела кабинет, небрежно опустилась на край стола напротив отца.
— Вся Москва о них говорит, — добавила она. — Но ты-то лучше знаешь, что они из себя представляют?
— С чего вдруг любопытство? — он прищурился, но голос был пока мягкий.
— Просто... — она пожала плечами. — Появились тут. У тебя. Стало интересно, что за типы. Ты же не с каждым за стол садишься.
Кошкин затянулся и выдохнул дым в потолок. Пару секунд молчания, Кошкин откинулся в кресле, чуть прикрыл глаза. потом всё же заговорил:
— Белый. Саша. Мозги на месте. Спокойный, не рвётся вперёд, но если надо — порвёт. Уважение у него будет. Серьёзный парень. Если не перегорит.
— Космос... яркий, как лампа. По жизни блистает. Бабник, деньгами сорит, но не глупый. За своих впрягается. С ним весело — но надолго вряд ли. Разнесёт всё, что не прибито.
— Фил. Валера. Молчаливый, но тоже голова на плечах есть. Не из тех, кто будет слова на ветер бросать. Если сказал — сделает. Но такой может и перегнуть.
Ада склонила голову чуть вбок. Она ждала.
— Ну а Пчёла. Витя. — Кошкин сделал паузу. — Скользкий, как мыло. Улыбчивый, обаятельный. Такие по жизни лавируют. Женщины его обожают. Ты — тоже, небось, заметила.
Ада не ответила. Только прикусила губу.
— Он не тот, кем кажется. Может очаровать — а потом испариться. Или хуже. Таких люди любят — и при этом не доверяют.
Ада отвела взгляд, будто просто смотрела в окно. Молчание повисло между ними.
— Так, — Кошкин чуть подался вперёд, голос стал твёрже. — А теперь скажи: зачем тебе всё это?
Она отвернулась, будто вопрос был слишком банален.
— Просто спросила, — ответила сухо. — Что, мне уже и поинтересоваться нельзя?
— Не юли, Ада, — голос у него был спокойный, но железный. — Я тебя знаю. Если ты на кого-то из них глаз положила, то сразу забудь. Эти пацаны не для тебя. Они пахнут улицей, порохом и риском. Ты — не про это.
— Пап, я же...
— Нет, — перебил он. — Слушай внимательно. У тебя всё есть. Ты родилась в золоте. А они — из грязи. Да, смышлёные. Да, дерзкие. Но это волки. Они своё рвут зубами. А ты — не наживка и не добыча. Ясно?
Ада вскочила с края стола, выпрямилась. Грациозная, как балерина перед выходом на сцену. Андрей Михайлович встал, подошёл к дочери, положил руку ей на плечо.
— Я не про то, что ты слабая. Ты сильная. Но ты моя. А я никому не позволю даже подумать, что может тебя тронуть. Особенно таким, как они.
Ада бросила мимолётный взгляд на отца.
— Я тебя поняла, пап.
— Вот и хорошо, — выдохнул он. — Береги себя, Ада. Остальное — моё дело.
Она пошла к выходу.
Когда дверь за ней закрылась, Кошкин медленно выдохнул и сел обратно.
— Дочка растёт, — пробормотал он. — А я всё жду, когда начнутся настоящие проблемы.
Она шла по пустому коридору клуба, словно по сцене. Каждый её шаг отдавался эхом в стенах, отражался в зеркалах. Где-то в углу дремал звукорежиссёр, сцена была полутёмной, мягко освещённой, как будто ждала только её.
Ада вошла в зал и замерла на мгновение. Пространство пустое, но не мёртвое. Оно дышало. Оно было её.
Пальцы скользнули по бокалу, который стоял на барной стойке. В нём — немного вина. Она сделала глоток и подошла к микрофону.
Пальцы легли на стойку. Взгляд — в темноту зала.
— Громкость чуть подними, — бросила она звукарю.
И тихо, почти шёпотом, начала петь.
— Вот и расстались, как жаль.
В сердце закралась печаль.
Только прошу об одном,
Вспомнить меня обещай...
Голос звучал ровно, без надрыва. Но в нём было что-то настоящее. Что-то изнутри.
— Вспомни меня, вспомни меня,
В этот вечер вспомни меня...
Слова разносились по залу, отражались от пустых стен и возвращались к ней, уже другими. Словно кто-то всё же слушал. Кто-то сидел там, в темноте, и ловил каждую ноту.
— Поезд ушёл в дальний путь,
Время назад не вернуть.
Если ты счастлив с другой —
Вспомни меня... и забудь...
Она закрыла глаза. На секунду. На две.
— Вспомни меня, вспомни меня,
В этот вечер вспомни меня...
Последние строчки эхом отозвались под потолком, растаяли, как дым от сигары отца.
Она отпустила микрофон, поправила волосы и тихо сказала:
— Ада Кошкина... не из тех, кто забывается.
Затем развернулась и ушла за кулисы, оставив в зале только звенящую тишину и нежный, почти неуловимый след её голоса.