Глава 9. Реальность
Ей не было холодно. Босые ступни тонули в сочной, изумрудной траве, прохладной и живой. Солнце ласкало обнаженные плечи, а ветер играл распущенными медными волосами — они плясали вокруг ее лица живыми, вьющимися прядями, свободные от тугого пучка. Легкое платье цвета утреннего неба облегало ее в беге, и она смеялась, и смех этот был чистым, как звон хрусталя, и он рвался из самой глубины ее существа, которого она не знала.
И она видела его. Он бежал ей навстречу через бескрайнее поле, залитое золотым светом, с той же безудержной, ликующей скоростью. На его лице — незнакомая ей, но такая желанная улыбка, полная безграничного, ничем не омраченного счастья. И любви. Только любви.
Они сошлись, запыхавшиеся, и замерли на расстоянии вздоха. Воздух между ними трепетал. Он не решался коснуться ее, будто она мираж, который вот-вот рассыплется. Его рука медленно, дрожа, потянулась к ее щеке. И она сама прижалась к его ладони, закрыв глаза, чувствуя ее шершавую, теплую, бесконечно реальную поверхность. Ее ресницы стали влажными от нахлынувших чувств.
Он наклонился, и его губы коснулись ее с бесконечной, почти болезненной нежностью. Это не было страстью. Это было облегчением. Причастием. Долгожданным прибытием домой, которого она не знала, но всегда ждала. Она ответила ему, ее пальцы впились в ткань его рубашки на плечах, не чтобы удержаться, а чтобы ощутить, закрепить, впитать в себя реальность этого невозможного момента. Вокруг них пьяняще пахло полевой мятой и летним ветром, уносящим прочь все тревоги. В ушах звенела тишина, полная только их прерывистого дыхания и бешеного, ликующего стука двух сердец, наконец-то бьющихся в унисон. Это был поцелуй-прощение, поцелуй-исцеление и поцелуй-обещание. Обещание другой жизни, где не было правил, долга, ледяных стен. Где были только они двое и это бесконечное поле свободы под ними.
Резкий толчок. Жесткие прутья кровати впились в спину. Яркий, ненавистный свет раннего утра ударил в сомкнутые веки. Грубый, приглушенный вой голосов Джорджа и Ли Джордана где-то рядом, за пологом.
Фред лежал на спине в своей кровати в гриффиндорской башне. Сердце колотилось, бешено и беспомощно, пытаясь вырваться из груди. На щеке — влажный, холодный след. Во рту — горький вкус слёз и призрачное, сладкое, обманчивое ощущение ее губ. Пальцы все еще чувствовали шелковистость ее волос, тепло ее кожи.
И тогда реальность обрушилась на него. Не постепенно, а всей своей ледяной, сокрушительной тяжестью. Пустота. Гробовая тишина за пологом, нарушаемая лишь храпом однокурсников. Боль. Она ворвалась в него, острая, как стекло, в тысячу раз невыносимее после того, что он только что потерял. После того совершенного, цельного мира, который его же разум подло подарил и тут же, безжалостно, отнял.
Он сжал кулаки в грубом волокне простыни, его тело содрогнулось от глухого, беззвучного стона. Он зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить предательское рыдание, удержать хоть крупицу, хоть отблеск, хоть запах того сна. Но он уже таял, как дым, растворяясь в беспощадном утреннем свете, оставляя после себя лишь сосущую, черную пустоту под ребрами и незаживающую рану, которая теперь болела еще сильнее.
Он ненавидел этот свет. Ненавидел этот день. Ненавидел себя за то, что его собственное сознание оказалось таким изощренным палачом, подарившим такую совершенную иллюзию только для того, чтобы отнять ее и показать, чего он на самом деле лишен. Навсегда.