Глава 8. Стена молчания
День третьего испытания повис над Хогвартсом тяжелым, свинцовым покрывалом. Даже воздух, обычно напоенный запахами трав и озона, казался спертым и неподвижным. Кабинет 4-14 был заперт на все замки, которые Вивьен Торн смогла найти. Занятия отменены. Уведомление, приколотое к двери, гласило сухим, казенным почерком: «По экстренным обстоятельствам».
Внутри царила неестественная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем настольных часов. Вивьен не сидела за своим рабочим столом. Она стояла у высокого узкого окна, вцепившись пальцами в холодный каменный подоконник, и смотрела в сторону, где за туманной дымкой должен был находиться лабиринт. Она не видела его, но ощущала — каждым нервом, каждой клеткой своего существа.
Ее профессиональное чутье, отточенное годами, яростно выкрикивало тревогу. Проклятая растительность, потенциальные ловушки, отсутствие контроля, невозможность мгновенно вмешаться — чистейшее безумие! Но под этот рациональный голос пробивался другой, тихий, но несравненно более мощный. Личный. Дикий. Животный страх не за исход Турнира, а за одного конкретного рыжеволосого мальчишку с озорными глазами, который сейчас мог быть там, напуганный, уязвимый, один на один с тем, о чем даже учебники умалчивали.
Дверь открылась без стука, пропустив внутрь Минерву Макгонагалл. Лицо директора по факультативам было высечено из того же серого камня, что и стены замка.
— Вивьен, — ее голос звучал глухо, без привычных интонаций. — Все кончено. Поттер вернулся. Принес... тело Седрика Диггори. Он заявляет... что Темный Лорд возвращается.
Слова долетали до Вивьен, как до сквозь толщу воды. «Поттер... Диггори... Темный Лорд...» Они были просто звуками, лишенными смысла. Ее мозг, всегда острый и аналитичный, отказался обрабатывать глобальную катастрофу. Внутри бушевал только один, единственный, эгоистичный вопрос, выжигающий все остальное: «А он? Жив? Цел? Где он?»
Она кивнула, чисто механически, давая понять, что услышала. Макгонагалл, приняв это за профессиональную сдержанность, развернулась и вышла, оставив ее вновь в одиночестве.
Позже, из обрывков шепотов, долетавших из коридора, из сдержанных разговоров встревоженных преподавателей, она выловила крупицу информации. Все ученики Гриффиндора в сборе. Никто, кроме Поттера, не пострадал физически.
Волна облегчения, накатившая на нее, была такой всепоглощающей, такой физически ощутимой, что у нее перехватило дыхание. Она прислонилась лбом к ледяному стеклу, чувствуя, как дрожь прокатывается по всему телу. И тут же за этой волной накатила другая — густая, черная, липкая стыдная. Кто-то погиб. Юный, талантливый мальчик. Мир треснул по швам. Тьма вернулась. А ее первая, самая сильная мысль была только о том, что её мальчик — она позволила себе так подумать лишь на долю секунды, и это слово обожгло ее изнутри — жив.
В тишине кабинета эхом отдавались его слёзы. Она не видела их, но слышала тот сдавленный, надломленный рык, с которым он выкрикнул «Я тебя ненавижу!». Она чувствовала на своей ладони воображаемый вес тех белых, хрупких ромашек, которые он швырнул на пол. Ее «правильный», «благородный» поступок теперь казался ей верхом жестокости и трусости. Она сломала ему сердце накануне того дня, когда мир показал свою настоящую, уродливую суть. Она оттолкнула его, оставила одного с этой болью, в то время как на него обрушилась еще и вселенская трагедия.
Она понимала, что не может пойти к нему. Не может предложить утешение, поддержку, простое человеческое участие. Ее роль — роль того, кто причинил боль, кто предал, — теперь была закреплена окончательно и бесповоротно. Между ними выросла не просто стена из правил, возраста и условностей. Выросла стена из ее собственного выбора, ее страха и его страданий. Самая прочная и непреодолимая из всех возможных.
Она не плакала. Слез не было. Она просто стояла в темноте наступающего вечера, и тишина в кабинете сгущалась, становясь символом той пропасти, что легла между ней и всем остальным миром. Но в первую очередь — между ней и Фредом.