Глава 7. Ромашки в феврале
Коридор был погружен в глубокие, безмолвные сумерки. Последние отблески зимнего солнца давно погасли за свинцовыми тучами, и лишь магические факелы отбрасывали на каменные стены тревожные, пляшущие тени. Фред стоял перед знакомой дверью кабинета 4-14, не в силах заставить себя пошевелиться. В его руках, сжатых в белых костяшках, замирал букет. Не розы, не пафосные лилии, а простые, идеально белые ромашки. Он потратил полдня в оранжерее, подбирая заклинания, чтобы они не завяли на морозе и светились едва уловимым лунным сиянием в темноте. Сейчас они лежали в его ладонях хрупким, трепетным облаком.
Он глубоко, с присвистом вдохнул, словно готовясь нырнуть в ледяную воду, и постучал. Стук собственных костяшек о дерево прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Дверь открылась не сразу. Послышались шаги, щелчок замка. На пороге возникла она. Вивьен Торн. Не в мантии, а в простой строгой блузке, рукава которой были закатаны до локтей. Волосы были снова убраны в безупречный пучок, но на лбу виднелась усталая складка. В кабинете за ее спиной горела лишь одна лампа, отбрасывая длинные тени. Она выглядела уставшей, земной, и от этого его надежда вспыхнула с новой силой.
— Уизли? — в ее голосе прозвучало удивление, но не раздражение. — Что-то случилось?
Он шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения, и дверь сама собой закрылась за его спиной. Воздух в кабинете был пронизан ее запахом — чернил, пергамента и чего-то холодного, неуловимого. Он протянул ей цветы, не в силах поднять глаза выше ворота ее блузки.
— Я не мог... я должен был сказать, — его голос сорвался на первом же слове, став хриплым и чужим. — Эти... для вас. Я... я думаю о вас. Все время. Не как о профессоре. Вы... вы не такая, как все. Вы...
Она взяла цветы. Ее пальцы, холодные, коснулись его ладони, и он вздрогнул. Она не улыбнулась, не рассмеялась, не нахмурилась. Ее лицо стало бесконечно печальным, и от этого в его груди что-то оборвалось и упало в ледяную бездну.
— Фред... — ее голос был тихим, без единой нотки привычной стали, почти нежным, и от этого каждое слово впивалось в него, как отточенное лезвие. — Это самые красивые и самые безумные цветы, которые мне когда-либо дарили. Спасибо. И я слышу тебя. Я всё понимаю. — Она сделала паузу, и тишина в комнате стала давить на уши. — Но я — твой учитель. Мне — двадцать один. А тебе — семнадцать. Это не просто разница. Это пропасть. Моя карьера, твоя репутация, твое будущее... это невозможно. Ты не представляешь, какой это непростительный грех в нашем мире.
— Мне всё равно! — вырвалось у него отчаянным, сдавленным криком. Он сделал шаг вперед, его глаза горели лихорадочным блеском. — На возраст, на должность! Это же просто глупые условности! Я могу всё, я... я докажу! Я уйду из Хогвартса, если надо! Мы можем скрываться, я найду способ! Мне скоро 18!
Она покачала головой, и в ее глазах не было ни капли гнева — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и непоколебимая решимость.
— Нет, — произнесла она очень мягко, но так, что перебить это было невозможно. — Я не позволю тебе сломать свою жизнь из-за меня. Ты не уйдешь. И мы не будем скрываться. Это — конец, Фред. Это должно быть концом.
Ее слова повисли в воздухе окончательным приговором. Он смотрел на нее, и его взгляд, полный отчаянной надежды, стал давать трещины. Детское, наивное недоумение смешалось с нарастающей, всесокрушающей болью. Он отчаянно пытался сдержаться, сжать кулаки, стиснуть зубы, но предательские слезы, горячие и обжигающие, вырвались вопреки всей его воле и покатились по щекам. Он не плакал — его тело предало его, выдав всю ту боль, которую он не мог выразить словами.
Он видел, как у нее сжалось сердце, как дрогнули ее губы. Но она не сделала ни шага навстречу.
И тогда его боль вырвалась наружу яростным, разрушительным порывом. Он резко выхватил у нее из рук букет и швырнул его на пол. Хрупкие стебли с хрустом переломились, белые лепестки рассыпались по темному полу, как звезды, теряя свое сияние.
— Я тебя ненавижу! — выкрикнул он сдавленно, сквозь рыдания, которые уже не мог сдержать.
Он резко развернулся, дернул дверь на себя и выбежал в темный коридор, оглушительно хлопнув ею. Звук эхом раскатился по каменным стенам.
В кабинете воцарилась мертвая тишина. Белые ромашки лежали на полу, их волшебный свет медленно угасал, превращая лепестки в обычные, помятые цветы. Вивьен Торн стояла неподвижно, глядя в пустоту перед собой. Ее рука медленно, почти против ее воли, поднялась к глазам, чтобы смахнуть единственную, предательскую слезу, скатившуюся по идеально гладкой щеке.
Она знала, что поступила правильно. Разумно. Ответственно. Почему же тогда внутри была такая тишина? И почему эта тишина была такой болезненной?