Глава 6. Призрак танца
Великий зал пылал. Тысячи свечей парили под потолком, отражаясь в позолоте и заставляя сиять даже самые скромные украшения. Музыка, живая и оглушительная, вихрем подхватывала пары, кружила их в водовороте ярких платьев и темных мантий. Воздух был густ от смеха, духов, запаха жареной птицы и сладкого пунша. Это был праздник, шумный, яркий, настоящий.
Но для Фреда Уизли всё это существовало как картина за толстым, звуконепроницаемым стеклом. Он стоял посреди этого безумия, абсолютно неподвижный остров в бушующем море веселья. Цвета были приглушенными, звуки — далеким, искаженным гулом. Он чувствовал лишь тяжесть в ногах и ледяную пустоту там, где должно было биться сердце.
Он танцевал с Анджелиной Джонсон. Его тело выполняло заученные, автоматические движения — шаг, поворот, еще шаг. Это был хорошо отрепетированный спектакль, марионетка, дергающая за ниточки. Его улыбка была натянутой маской, мышцы лица застыли в гримасе вежливости. Его взгляд, остекленевший, бессознательно скользил по толпе, выискивая мелькнувший медный отблеск, знакомый строгий силуэт. Он точно знал, что ее здесь нет. И все равно искал.
— Эй, Фред, — голос Анджелины прозвучал словно издалека, пробиваясь сквозь вату в его ушах. — Вернись на землю, а? Ты уже второй раз наступаешь мне на ногу.
Он вздрогнул, словно очнувшись.
— Прости, Анджелин, — его собственный голос показался ему чужим и плоским. — Просто... много мыслей в голове. Новые идеи для товаров.
Ложь обожгла ему язык горьким привкусом. Анджелина покатила глазами, но добродушно улыбнулась, приняв это за очередную чудачество Уизли.
Как только танец закончился, он отступил в самый темный угол зала, плюхнувшись на первый попавшийся свободный стул. Он отмахнулся от предложенного бокала с пуншем, не видел влюбленных пар, целующихся в тенях колонн, не слышал взрывов смеха. Он закрыл глаза — и мгновенно провалился туда.
Туда, где было тихо. Где пахло воском и остывшим чаем. Где в синих сумерках плясали тени от свечей. Призрак ее запаха ударил в ноздри — горьковатая смесь чернил, старого пергамента и чего-то неуловимо, исключительно её. Он снова почувствовал легкое, живое тепло ее пальцев на своем плече, дрожь, пробежавшую по его спине, когда его рука коснулась ее талии. Невыносимая интимность того безмолвного разговора, того единственного танца в темном, пустом классе, казалась ему сейчас более реальной, чем любой шумный праздник вокруг.
Это не просто влюблённость, — пронеслось у него в голове с мучительной ясностью. Не просто желание недостижимого из-за запретности. Это...
Он думал о ее уме — остром, как бритва, схватывающем суть там, где другие видели лишь правила. О ее сухом, циничном юморе, который она показывала, кажется, только ему. О ее пугающей, отточенной компетентности, за которой скрывалась уязвимость, показанная всего один раз, в тот миг, когда она предложила ему этот танец. Это... увидеть кого-то. По-настоящему. Увидеть всё. И быть увиденным в ответ. Без прикрас.
Осознание обрушилось на него с физической болью, сжав горло и заставив сердце биться глухо и тяжело. Это было сплетение всего сразу — глубочайшего уважения, восхищения, интеллектуального вызова и грубого, ноющего желания. Он чувствовал себя одновременно слишком юным, неопытным мальчишкой перед ней, и слишком старым, уставшим от внезапно свалившейся на него тяжести этих чувств.
Он не двигался, пока музыка не стала стихать, а толпа — редеть. Он чувствовал не просто одиночество. Это было глубочайшее, экзистенциальное отчуждение. Он получил вкус чего-то настоящего, интенсивного, взрослого, а теперь его вернули обратно, в его мир шуток, розыгрышей и сливочного пива. И весь этот мир вдруг показался ему плоским, бутафорским, незначительным.
Память об их танце горела в нем, как украденный драгоценный камень. Она была и сокровищем, согревавшим изнутри, и незаживающей раной. Раной, которой он не мог поделиться ни с кем. Даже с Джорджем. Особенно с Джорджем. Этот миг, этот призрак тепла и близости, принадлежал только ему. И ей. Навсегда.