Глава 10. Может, когда-нибудь
Перрон гудел, как растревоженный улей. Пронзительный гудок «Хогвартс-экспресса» разрезал воздух, смешиваясь с криками преподавателей, взволнованными возгласами студентов и притворно-беззаботным смехом, которым старшекурсники пытались заглушить щемящую грусть конца года. Год, который изменил всё. Фред и Джордж, как всегда, действовали слаженно, закидывая в вагон чемоданы, набитые не столько учебниками, сколько прототипами будущих шедевров «Визжащих хихикалок».
И вдруг Фред замер. Его веселая, нарочитая ухмылка сползла с лица. Взгляд, скользя по толпе, наткнулся на одинокую, знакомую до боли фигуру, стоящую в стороне, в глубокой тени под каменными арками вокзала. Вивьен. Она пришла. Неподвижная, прямая, как клинок, в своем строгом темном платье, она казалась призраком из другой, уже ушедшей жизни.
Он не сказал ни слова Джорджу. Просто отпихнул чемодан и ринулся сквозь толпу, расталкивая локтями удивленных студентов, не слыша окликов. Он подбежал к ней, запыхавшийся, с бешено колотящимся сердцем. Они стояли друг против друга — он, еще пахнущий дымом от последних школьных шалостей и сладким привкусом сливочного пива, и она — все та же неприступная крепость, но в глазах которой, темных и бездонных, трещал и крошился лед.
Он сжал в кармане маленькую коробочку, обжатую бархатом. Не говоря ни слова, не позволяя себе ни секунды сомнения, он вынул ее, щелкнул крышкой и протянул ей. На черном бархате лежало простое, элегантное серебряное кольцо с крошечным, но яростно горящим огненным рубином.
— Возьми, — его голос сорвался, стал низким и хриплым, но он не отводил взгляда, впиваясь в нее, заставляя видеть, заставляя слышать. — Носи. Не как обещание. Не как цепь. Как... напоминание. Для нас обоих. Что когда-нибудь... когда-нибудь мы точно будем вместе. Не здесь. Не так. Но будем.
Она не колеблясь. Ее пальцы, всегда такие уверенные, слегка дрогнули, когда она взяла коробочку. Она сжала ее в ладони так крепко, что костяшки побелели, а потом внезапно, порывисто, сбросив все оковы, шагнула вперед и обняла его. Это было крепкое, отчаянное объятие, в котором спрессовались все несказанные слова, вся накопившаяся боль, вся немыслимая, упрямая надежда. Он зарылся лицом в ее шею, вдохнув в последний раз знакомый запах — чернил, холодного воздуха и чего-то неуловимо женственного.
Они отстранились почти одновременно. На ресницах у обоих блестели предательские слезы, но они не стыдились их.
— Я не буду тебе писать, — сказал Фред твердо, вкладывая в слова всю силу своей воли, словно давая нерушимую клятву. — Не буду искать. Не буду напоминать о себе. Я вырасту. Стану тем, кем должен стать. И я никогда, ты слышишь, никогда не перестану тебя любить. Но я не буду мучить тебя этим. Пока не придет время.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Губы ее были плотно сжаты, но в глазах, подернутых влажной дымкой, читалось не отчаяние, а та же решимость. Она провела указательным пальцем по холодному серебру кольца в коробочке, и это движение было красноречивее любых слов. Это было «да». «Жду». «Верю».
Он развернулся и пошел назад, к поезду, к брату, к своей жизни, не оглядываясь. Он знал, что не сможет уйти, если увидит ее лицо еще раз.
——
Возможно, лет через пять, на одной из узких, оживленных улочек лондонского Сити, вы могли бы увидеть высокого рыжего парня с беззаботной ухмылкой, но с мудрыми глазами, владельца самой известной в мире лавки волшебных шалостей. И рядом с ним — рыжеволосую женщину в элегантных, но практичных мантиях, уже без грозно стучащих каблуков. Они могли бы спорить о том, что купить на ужин — пасту или рыбу, и смеяться над чем-то своим, известным только им двоим. И на ее пальце, при свете вечерних фонарей, мог бы сверкать маленький огненный рубин, поймавший в своих гранях отсвет ее свободно развевающихся волос и его счастливых, любящих глаз. И это далекое, казавшееся несбыточным «когда-нибудь» наконец-то, тихо и незаметно для всех, кроме них, стало бы «сейчас».