Год спустя. Хёнджин.
Честно? Я думал, что пройдёт.
Я правда верил, что вот ещё немного — и перестанет резать внутри, когда слышу его имя. Что со временем — выцветет. Как старая фотография на солнце. Но нет. Не выцвело. Просто стал тише. Не плачу. Не злюсь. Не дерусь с собой мысленно. Я просто живу. С этим. С ним — в себе.
Я всё ещё люблю Минхо.
Только не так, как раньше. Не жадно, не до боли в груди. Не как в том грёбаном кафе, где я смотрел, как он смотрит на Феликса, будто весь его мир начинается и заканчивается на его веснушках. Тогда я хотел стереть всё. Быть Феликсом. Или хотя бы быть нужным. Я, сука, был готов на всё — лишь бы он увидел. Меня. Хёнджина.
А теперь... Теперь я просто помню.
Он был как наваждение. Холодный, резкий, как ветер в октябре. И в нём было что-то — магия, сила, или может боль, которую я узнавал. В нём было то, что всегда притягивает таких, как я. Я знал, что он не для меня. Он вообще ни для кого не был. Минхо — как нож. Красивый, опасный, блестящий. Но не для держания в руках. Только чтоб любоваться. Или чтобы ранить.
Феликс... Феликс смог держать этот нож. Смог его обнять. И не порезаться.
А я? Я хватался за лезвие. Я сжимал, зная, что будет больно. Потому что надеялся, что боль — это лучше, чем ничего.
Сейчас я с другой. Она тёплая. Она смеётся, когда я туплю. И не требует, чтоб я был кем-то. С ней... легко. Но иногда, когда ночью я лежу в тишине, я думаю — что бы было, если бы Минхо хотя бы раз сказал «я тоже». Хоть в полголоса. Хоть взглядом.
Не сказал.
И, наверное, правильно. Потому что, если бы сказал — я бы не отпустил.
А я отпустил.
Это и есть любовь, да? Знать, что тебя не выберут, но не держать зла. Принять. И продолжать жить.
Так что да. Люблю ли я Минхо?
Да.
Живу ли ради него?
Нет.
Живу ли с ним внутри?
Наверное, всегда буду.
Но знаешь, что важно? Я научился жить с этим — без боли.
И если он когда-нибудь вспомнит обо мне — пусть вспомнит с теплом.
Я не был плохим в этой истории. Я просто любил. По-своему. Слишком сильно.
---