Геометрия чуств

Глава 5: Провода, Порошки и Немые Зеркала
Рис не помог. Телефон Феликса лежал на подоконнике, разобранный на части под пристальным и безнадежным взглядом Джисона, и напоминал скорее археологическую находку, чем гаджет. Экран оставался черным, плата покрылась белесыми разводами влаги, а запах озона окончательно сменился ароматом отчаяния и вареного риса.
– Констатировать смерть? – мрачно спросил Джисон, ткнув отверткой в безжизненную микросхему. – Причина: утопление в пресной воде с последующей реанимацией углеводами. Эпитафия: "Здесь лежит окно в мир, закрытое по вине генерала и сантехники".
Феликс вздохнул, подпирая подбородок кулаком. Потеря телефона ощущалась как ампутация нового органа чувств. Пропали карты, связь с Банчаном и другими, доступ к музыке, к тем видео с дельфинами и котиками, которые дарили минуты покоя. Исчезли фотографии – первые, неловкие снимки этого мира: вид из окна Банчана, Дуду, спящий клубком, их с Минхо отражение в лифте, где они стояли как два приговоренных.
– Не надо эпитафий, – пробормотал Феликс. – Просто... печально.
Минхо, наблюдавший за вскрытием из угла комнаты, стиснул зубы. Его кратковременный смешок над абсурдом ситуации давно сменился тяжелым чувством вины. Он разрушил что-то важное для Феликса. Опять. Пусть и не намеренно. Он видел, как потух свет в глазах мага, как его плечи опустились под невидимым грузом. И это больно резануло по нервам, острее воспоминаний о ранах.
Джисон хлопнул себя по лбу.
– Но это же не конец света! Вернее, конец этого конкретного телефона. У меня есть план Б! – Он вытащил из рюкзака небольшой, стильный коробок. – Встречайте: Honor 9s! Новый, блестящий, с тройной камерой и батареей, которая переживет апокалипсис! Мой старый, но я им почти не пользовался. Все стер, поставил чистую ОС. Твой, Феликс! Дарю! Считай компенсацией за моральный ущерб от... ну, ты знаешь. – Он бросил выразительный взгляд на Минхо.
Феликс взял коробку с недоверием.
– Ты... даришь? Но это же ценно!
– Пф! – Джисон махнул рукой. – У меня новый. А тебе нужнее. Вперед, осваивай! Настраивай! Я помогу! – Он уже выхватил телефон, срывая защитную пленку. – Вот, смотри, камера! Четче, чем зрение мага света, а? Давай сфоткаем твою новую прическу? Хёнджин – гений, кстати!
Упоминание имени художника заставило Феликса улыбнуться. Свет вернулся в его глаза. Он позволил Джисону усадить себя на диван и начать лихорадочный процесс настройки, заливаясь потоком технических терминов и восторженных комментариев. Минхо отвернулся. Щедрость Джисона была неожиданной, но еще больнее было видеть, как легко Феликс отвлекается, как его внимание переключается на подарок и... на имя Хёнджина.
Хёнджин стал появляться чаще. Казалось, он нашел в Феликсе идеального зрителя и вдохновение. Он приносил странные угощения – не пончики, как Чанбин, а изысканные пирожные из кондитерской, о которой знали только избранные: воздушные эклеры с ванильным кремом, крошечные тарталетки с малиной и лимонным курдом, шоколадные трюфели с морской солью.
– Попробуй, – говорил он, ставя перед Феликсом миниатюрное произведение кулинарного искусства на фарфоровой тарелочке. – Это как вкус... цвета. Ваниль – это теплый желтый. Малина – ярко-розовый всплеск. Шоколад... глубокая умбра.
Феликс пробовал, закрывая глаза, его лицо озарялось блаженством.
– Это... неземное! – восклицал он. – Как маленькое чудо на языке!
Хёнджин наблюдал за ним с мягкой улыбкой художника, запечатлевающего редкую эмоцию.
– Чудеса нужно создавать, Феликс. Из простых вещей. Мука, сахар, какао... и душа.
Они гуляли. Хёнджин показывал Феликсу не туристические достопримечательности, а "свои" места: скрытые дворики с граффити, старые книжные магазины, падающие в воду мостики над тихими каналами. Он говорил о свете, о композиции, о том, как тень падает на кирпич. Феликс слушал, впитывая, его взгляд становился внимательнее, острее. Он начал замечать детали, которых раньше не видел: игру отражений в луже, причудливый изгиб ветки, выражение лица старушки, кормящей голубей. Мир под руководством Хёнджина обретал новые, глубокие краски.
Минхо наблюдал. Он видел, как Феликс возвращается с прогулок оживленным, с новыми фотографиями на подаренном телефоне, с горящими щеками и запахом свежего воздуха в волосах. Видел, как он с восторгом рассказывает Банчану о "том мостике" или "том вкусе шоколада". Видел, как его взгляд ищет Хёнджина в комнате и загорается теплом, когда тот рядом. И с каждым таким взглядом, с каждым смешком Феликса в ответ на шутку художника, стальная пружина внутри Минхо закручивалась туже. Ревность пожирала его изнутри, холодная и едкая, как дым. Он не мог предложить Феликсу ни изысканных пирожных, ни прогулок по тайным местам. Он мог предложить только свою мрачную тень, свою неспособность к легкомыслию, свою вечную готовность к бою в мире, где главные угрозы теперь назывались "разряженная батарея" или "пробка на дороге".
Он молчал. Замыкался в себе еще больше. Его тренировки в пустой комнате Банчана (отжимания, приседания, бой с тенью) стали яростнее, дольше. Он пытался выжечь эту слабость, эту боль физическим усилием. Но она оставалась – тупая, ноющая, как незаживающая рана.
Чанбин и Сынмин застали его одного на кухне. Минхо стоял у окна, сжимая в руке пустую кружку, его взгляд был устремлен в никуда, в серую даль городских крыш. Он не слышал, как они вошли.
Чанбин кашлянул. Минхо вздрогнул и резко обернулся, его тело мгновенно напряглось, взгляд стал острым, сканирующим угрозу. Увидев их, он лишь слегка расслабил плечи, но настороженность не исчезла.
– Эй, Грусть-Треугольник, – начал Чанбин, опираясь о дверной косяк. Его обычно громкий голос был неожиданно тихим. – У тебя вид, будто ты проглотил лимон, а он оказался с перцем. Хуже обычного.
Сынмин подошел к столу, поставил пакет с едой – очевидно, их обед.
– Мы заметили, – сказал он прямо, его умные глаза изучали Минхо без осуждения, но с присущей ему ветеринарной проницательностью. – Заметили, как ты смотришь на Феликса. И как смотришь на Хёнджина, когда он рядом с Феликсом.
Минхо замер. Кровь ударила в виски. Он почувствовал себя загнанным зверем. Его первым порывом было огрызнуться, уйти, захлопнуть дверь перед их наглым вторжением. Но что-то в их взглядах – не любопытство Джисона, а какое-то... понимание – остановило его.
– Это не ваше дело, – прошипел он, сжимая кружку так, что пластик затрещал.
– Ага, конечно, – фыркнул Чанбин. – Только вот Феликс – наш друг. Хёнджин – друг. Ты... ну, пока загадочный постоялец с лицом киллера. Но тоже, типа, свой. И вся эта пантомима с взглядами убийцы и сжатыми кулаками... она напрягает. Особенно Феликса. Он не дурак, он чувствует твою... атмосферу.
Сынмин кивнул.
– Люди не телепаты, Минхо. Но эмоции... они как запах. Их не скрыть. Ты страдаешь. И причина этого страдания, кажется, ходит с медными прядями в волосах и улыбается Хёнджину.
Минхо отвернулся к окну. Его челюсть двигалась, будто он перемалывал стекло. Сказать? Признаться? В этом? В своей слабости? В своей... зависти к художнику, который умел дарить красоту и легкость? В своей нелепой, мучительной привязанности к тому, кто был его врагом, его антиподом, его... единственной нитью к тому, что когда-то было домом?
– Он... – голос Минхо сорвался, стал низким, хриплым, чужим. – Он не должен... Он не понимает... Хёнджин... – Он не смог закончить. Слова застряли комом в горле, обожженные стыдом и гневом.
– Он не должен что? Радоваться? Улыбаться? Чувствовать себя хорошо? – мягко спросил Сынмин. – Или ты имеешь в виду, что он не должен быть с Хёнджином?
Минхо резко обернулся. В его глазах вспыхнула настоящая ярость, дикая и первобытная.
– НЕТ! – вырвалось у него громче, чем он планировал. Он увидел их удивленные лица и сжался внутри. Он сделал шаг назад, как бы отстраняясь от собственного взрыва. – Я... я не знаю. Оставьте меня.
Он бросил кружку в раковину, где она грохнула, но не разбилась, и вышел из кухни, почти выбив плечом дверной косяк. Он ушел в свою комнату (небольшую бывшую кладовку, которую Банчан выделил ему неделю назад) и захлопнул дверь. Он стоял посреди темноты, опершись лбом о холодную стену, дыша часто и неровно. Они знали. Они видели его слабость. Его позор. И Феликс... Феликс тоже чувствовал? Чувствовал его ревность, его боль? И что? Смеялся? Жалел? Или просто... не замечал, увлеченный светом Хёнджина?
Хёнджин сидел в своей студии перед незаконченным холстом. На нем – не пейзаж, не портрет Феликса. Набросанные углем, резкие линии складывались в знакомый силуэт: острые плечи, длинные темные волосы, падающие на лицо, сжатые челюсти, взгляд, устремленный куда-то вдаль, полный ярости и... боли. Минхо. Хёнджин водил углем по бумаге, пытаясь поймать ту самую тень в глубине глаз, ту незащищенность, которую воин так яростно прятал.
Он положил уголь. Его пальцы были черными. Как и мысли. Он знал, что делает. Знакомства с Феликсом, прогулки, пирожные – все это было щитом. Прикрытием. Позволяющим быть рядом. Наблюдать. Не за Феликсом. За ним. За Минхо.
Феликс был... светлым. Теплым. Как солнышко. С ним было легко. Приятно. Он впитывал красоту, как губка, и его восхищение льстило. Но это было поверхностно. Как любование красивым цветком. А Минхо... Минхо был грозой. Темным, бурлящим океаном под тонким льдом цивилизации. Каждый его взгляд, каждая сдержанная реакция, каждая яростная тренировка – все это сводило Хёнджина с ума. Он видел боль в его глазах, когда тот смотрел на Феликса. Видел ревность. И знал, что причина этой ревности – он сам. И это... бесило. И притягивало. Как магнит.
Он подошел к зеркалу, смывая с рук угольную пыль. Его собственное отражение смотрело на него с упреком.
– Идиот, – прошептал он себе. – Что ты делаешь? Феликс влюбляется в тебя, потому что ты единственный, кто его не боится и дарит конфетки. А ты... ты влюблен в того, кто смотрит на тебя, как на таракана в сахаре. И который любит другого.
Он знал, что это игра с огнем. Что он ранит Феликса своей ложной заинтересованностью. Что провоцирует Минхо. Но остановиться не мог. Быть рядом с Минхо, даже через Феликса, даже вызывая его ненависть, было лучше, чем ничего. Это давало искру. Адреналин. Чувство, что он жив. В отличие от своих картин, которые вдруг стали казаться ему плоскими и безжизненными.
Он вздохнул, глядя на рисунок Минхо. Угольный воин смотрел на него с бумаги с немым укором. Хёнджин накрыл рисунок тканью. Спрятал. Как прятал свои чувства. Он вытер руки и вышел из студии. Ему нужно было купить новых эклеров. Для Феликса. Чтобы сохранить ширму. Чтобы снова увидеть, как Минхо смотрит на него с той самой болью и ненавистью, которые заставляли сердце биться чаще. Это было болезненно. Глупо. Опасно. Но он не мог остановиться. Как мотылек, обреченно летящий на пламя, которое, возможно, сожжет его дотла.