Глава 4
Тишину утра в квартире Банчана разорвал звук, от которого Минхо чуть не выронил чашку с кофе. Не вой дракона, не звон стали – чистый, высокий, невероятно сильный голос, льющейся из ванной комнаты. Феликс пел. Мелодия была странной, незнакомой, на том древнем языке Лан'Рен, но она вибрировала в воздухе, наполняя пространство теплом и какой-то щемящей грустью. Он пел под шум воды, и его голос, лишенный магического резонанса, казалось, обрел новую, чисто человеческую силу – хрупкую и пронзительную.
Минхо замер у барной стойки. Кофе остывало в его руке. Он не мог пошевелиться. Этот голос... Он слышал его раньше. На поле боя, когда Люкс заговаривал раны умирающих солдат – и врагов, и своих. Тогда это было частью его магии, оружием света. Теперь... теперь это было просто пение. Красивое. Слишком красивое. Оно всколыхнуло в нем что-то глубокое, забытое – не ненависть, а... тоску? Потерянность? Он резко поставил чашку, кофе расплескался по столешнице.
Из ванной вышел Феликс, промокнутый полотенцем, светлые волосы темными прядями прилипли ко лбу. На его щеках играл румянец, глаза сияли.
– Банчан показал мне это приложение... "караоке"? – он произнес слово осторожно. – Там музыка... и слова светятся. Я попробовал. Это... странно. Голос звучит громко, без усилий. Как будто... – он замолчал, не находя сравнения в этом лишенном магии мире.
– Как будто ты родился для этого, – закончил за него Банчан, входя с ноутбуком. Он улыбался. – У тебя невероятный голос, Феликс. Настоящий дар. Давай попробуем вместе? Минхо, присоединяйся?
Минхо хмыкнул, отводя взгляд. Пение? Для воина? Смешно.
– Не мое, – буркнул он.
Но Феликс подошел ближе, его глаза светились азартом.
– Пробовал ли ты когда-нибудь? Там... ритм. Как шаги в строю. Попробуй! Хотя бы один куплет?
Его настойчивость, смешанная с детским энтузиазмом, разозлила Минхо. Но что-то в этом сравнении – "ритм как шаги" – зацепило. Строй. Дисциплина. Это он понимал. Банчан уже включил на телевизоре приложение, выбрал энергичную поп-песню с четким битом. Музыка заполнила комнату.
– Вот, смотри, слова, – Банчан протянул Минхо микрофон от игровой приставки. Тот взял его, как подозрительный предмет. – Просто следи за подсветкой и... дай звуку выйти.
Феликс начал первый куплет. Его голос был чистым, летящим, идеально ложащимся на мелодию. Он улыбался, двигался в такт, полностью отдавшись моменту. Минхо стоял как истукан, стиснув микрофон, глядя на бегущие строчки, как на шифр вражеской депеши. Ритм бил в висках. Шаги. Раз-два. Раз-два. Его тело, дрессированное годами боевых искусств, уловило паттерн раньше разума. Он сделал шаг вперед, синхронно с ударом барабана. Потом еще один.
И когда пришла его очередь, он не запел – он произнес. Низкий, хрипловатый, лишенный мелодичности голос, но попавший точно в ритм, как удар меча в щель между доспехами. Он не пел о любви или тоске – он командовал словами, вкладывая в них всю свою сдержанную ярость и концентрацию. Это было некрасиво. Мощно. Гипнотизирующе. Он не смотрел на экран, он смотрел куда-то внутрь себя, следуя внутреннему метроному.
Феликс замер, удивленно глядя на него. Банчан присвистнул.
– Вот это драйв, Минхо! Ты как рэпер на поле боя!
Песня закончилась. Минхо резко опустил микрофон, как будто обжегшись. Его дыхание было чуть учащенным. Он чувствовал странный прилив энергии, не магической, а адреналиновой. От смущения? От неожиданного прорыва? Он не смотрел на Феликса, но чувствовал его взгляд – восхищенный, изучающий. Это смущало еще больше.
День был посвящен "исследованию территории". Банчан ушел в студию, оставив их на попечение Хёнджина, который предложил помочь с "визуальной адаптацией".
Студия Хёнджина была другим миром. Запах краски, скипидара и кофе смешивался в густой коктейль. Повсюду холсты – законченные и нет, эскизы, банки с кистями. И зеркала. Большие, во весь рост. Минхо впервые увидел себя полностью, в этом новом обличье – в простых черных джинсах и серой футболке Банчана. Он стоял перед зеркалом, изучая отражение. Шрамы. Холодные глаза. Поза, выдавшая боевую выучку. Он выглядел чужим. Опасным зверем в слишком тесной клетке цивилизации.
– Не нравится? – Хёнджин подошел, держа в руках пару ножниц и машинку для стрижки. – Волосы можно укоротить. Более... современно. Удобнее.
Минхо тронул свои длинные, темные волосы, собранные в небрежный хвост. Это была единственная связь с его прошлым обликом генерала. Отрезать их? Как сдаться окончательно.
– Нет, – ответил он резко. – Оставь.
Хёнджин лишь кивнул, не настаивая. Его взгляд перешел на Феликса, который робко разглядывал эскизы – портреты с большими, печальными глазами, абстрактные всплески цвета.
– А тебе, Феликс? Веснушки – это твоя изюминка, но волосы... Светлые, но тусклые. Хочешь, добавлю немного... огня? Теплых тонов? Или просто подравняю?
Феликс потрогал свои выгоревшие на солнце Лан'Рен, а теперь просто неопрятные пряди.
– Огонь? – он неуверенно улыбнулся. – Да... можно попробовать. Только... не слишком ярко?
Хёнджин усадил его в кресло перед зеркалом, накинул черную накидку. Его движения были уверенными, точными. Он начал разговаривать – не с Феликсом, а словно сам с собой, о свете, о том, как он ложится на разные оттенки, о том, как цвет может выражать эмоцию. Его голос был мягким, гипнотизирующим. Он касался волос Феликса, его висков, отодвигал прядь со лба. Каждое прикосновение было профессиональным, но... затягивающим.
Феликс сидел, завороженно глядя в зеркало. Он видел, как неуверенность в глазах Хёнджина сменялась вдохновением, как его тонкие пальцы оживали, творя что-то новое. Он слушал его тихий, задумчивый голос, говоривший о красоте, о тенях, о внутреннем свете. И что-то внутри Феликса отозвалось. Тепло. Признание. В этом мире, где он чувствовал себя слепым щенком, Хёнджин видел. Видел его. Не бывшего мага, не потерянного беглеца, а... человека с волосами цвета соломы и веснушками, которому можно добавить "огня".
Минхо наблюдал из угла. Он сидел на табурете, спиной к стене, скрестив руки. Он видел, как напряжение спадает с плеч Феликса, как на его губах появляется робкая улыбка, как его глаза все чаще и чаще ловят отражение Хёнджина в зеркале. И с каждым таким взглядом, с каждым тихим смешком Феликса в ответ на шутку Хёнджина, внутри Минхо что-то сжималось. Холодный, тяжелый ком. Ревность. Глупая, иррациональная, но невероятно сильная. Он видел, как Феликс расцветает под вниманием этого художника, этого... чужака. Вниманием, которого он, Минхо, дать не мог. Не умел. Боялся.
Хёнджин закончил. Волосы Феликса были короче, стильно уложены, с едва уловимыми медными переливами, которые загорались при свете лампы. Он выглядел... другим. Современным. Очаровательным. Он вертелся перед зеркалом, его глаза сияли.
– Спасибо! Это... волшебство! Ты настоящий маг, Хёнджин!
Хёнджин рассмеялся, убирая инструменты.
– Просто ремесло, Феликс. Ты – хороший холст. – Его взгляд скользнул к Минхо, застывшему в углу. – А тебе точно ничего не надо? Бороду подравнять? Или хотя бы брови, они у тебя как два рассерженных воробья?
Минхо лишь холодно буркнул:
– Отвали.
Возвращение в квартиру Банчана было напряженным. Феликс все еще светился от счастья и нового образа, болтая о Хёнджине, о красках, о том, как здорово чувствовать себя "немного собой". Минхо молчал. Ком ревности сидел в горле, мешая дышать. Ему нужно было отвлечься. Найти врага. Решить проблему. Любую.
Он зашел в ванную, чтобы умыться. И замер. Рядом с привычной раковиной стояла та самая белая керамическая чаша, которую он игнорировал, предпочитая душ. Унитаз. Загадочный артефакт этого мира. Он подошел ближе, нахмурившись. Для чего он? Вода внутри... Кнопки... Крышка. Это выглядело как трон или странная ванна. Он приподнял крышку. Вода. Чистая. Он тронул ее пальцем. Холодная. Он нажал на одну из кнопок. Вода с шумом устремилась вниз, закручиваясь воронкой, и... исчезла. Потом набралась снова. Минхо отпрянул, как от заклинания. Куда она делась? Что это за магия отвода воды?
Феликс, услышав шум, заглянул в ванную.
– Что случилось? – он увидел Минхо, стоящего в боевой стойке перед унитазом. И не удержался от смеха. – Это унитаз, Минхо! Для... ну, для нужды. Туалет.
Минхо повернулся к нему, его лицо было искажено непониманием и остатками боевой готовности.
– Туалет? – он произнес слово с отвращением. – Здесь? Рядом с водой для умывания? Это... варварство!
Феликс, все еще смеясь, подошел.
– Нет, смотри, – он спустил воду снова, показывая. – Вода уносит... все. Вниз. По трубам. Это гигиенично. Не как в канавах Лан'Рен, помнишь?
Минхо помнил. Полевые условия. Грязь. Но там это было понятно. Здесь же – белая чистота и магическое исчезновение нечистот... Это смущало. Вызывало недоверие.
– Трубы? – он нахмурился. – Куда они ведут? Кто контролирует? Это может быть ловушкой. Или способом слежки.
Феликс покачал головой, его смех стих, сменившись терпеливым выражением лица, которым он когда-то успокаивал напуганных новобранцев.
– Это просто канализация, Минхо. Часть дома. Как водопровод. Без магии. Только физика и инженерия. Вот смотри, – он подошел к унитазу, чтобы продемонстрировать еще раз.
В этот момент Минхо, все еще напряженный и недоверчивый, резко шагнул назад, наступив на мокрый след от душа. Его нога поехала. Инстинкты сработали быстрее мысли – он резко развернулся, пытаясь удержать равновесие, и... локтем задел телефон Феликса, лежавший на краю раковины. Устройство описало дугу в воздухе и с глухим, роковым плюх! упало прямиком в только что наполненную водой чашу унитаза.
Наступила мертвая тишина. Феликс застыл с протянутой рукой, его глаза стали огромными. Минхо стоял, широко расставив ноги для устойчивости, глядя на торчащий из воды уголок дорогого "окна в другой мир". На его каменном лице впервые за все время в этом мире отразилось чистое, беззащитное изумление. Даже его ревность на секунду отступила перед лицом этой абсурдной катастрофы.
Феликс ахнул.
– Мой телефон! – Он бросился к унитазу, сунул руку в холодную воду и вытащил мокрый, безжизненный прямоугольник. Он тряс его, тыкал в экран – ничего. Темнота. – Он... он утонул! Без магии я его не оживлю! Все... все контакты... карты... музыка... – Его голос дрожал от паники и нелепости ситуации.
Минхо смотрел на мокрый телефон, потом на свое отражение в зеркале – воин Тьмы, чуть не сломавший шею в схватке с сантехническим приспособлением и уничтоживший главную связь своего... товарища? врага? – с новым миром. И вдруг... что-то внутри него дрогнуло. Уголки его губ непроизвольно дернулись вверх. Потом еще. Он попытался сдержаться, закусив губу, но тщетно. Тихий, хриплый звук вырвался из его груди. Смех. Настоящий, неконтролируемый смех, сотрясающий его плечи. Он смеялся над нелепостью, над глупостью ситуации, над собой, над Феликсом, над этим безумным миром, где воины падают в унитазы.
Феликс сначала смотрел на него в ужасе, потом увидел его смех – редкий, некрасивый, но искренний. И его собственный страх сменился сначала недоумением, а потом... волной облегчения. Он тоже засмеялся. Сначала тихо, потом все громче, опускаясь на корточки у унитаза, держа в руке мертвый телефон. Они смеялись вместе – два потерянных солдата из другого измерения, рыдая над утонувшим смартфоном в белой керамической чаше цивилизации.
Банчан, привлеченный шумом, заглянул в ванную и застыл на пороге, увидев сцену: мокрый телефон, Феликс, сидящий на полу в истерике, и Минхо, прислонившийся к стене и хохотавший так, что у него текли слезы. Банчан поднял бровь.
– Проблемы с сантехникой? Или просто очень веселая гигиеническая процедура?
Это только усилило их смех. Потребовалось пять минут, чтобы они успокоились. Феликс, вытирая слезы, показал Банчану телефон.
– Минхо... и унитаз... война... – он не мог говорить связно.
Банчан вздохнул, но в его глазах мелькнуло облегчение. Он впервые видел их такими... живыми. И вместе.
– Не беда. Рис в пакет. На ночь. Может, вытянет влагу. А нет – купим новый. Джисон будет счастлив выбрать. – Он помог Феликсу встать. – Иди, переоденься, ты мокрый. Минхо... попробуй не воевать больше с мебелью.
Вечером, после ритуала с рисом и просушкой феном (который Феликс сначала принял за оружие горячего ветра), они сидели в гостиной. Феликс листал книгу о животных, которую дал Сынмин. Минхо смотрел в окно, но уже без привычной мрачности. Ощущение нелепой близости, рожденное утонувшим телефоном, еще витало в воздухе. Но затем Феликс вздохнул и сказал, глядя на обложку книги, а не на Минхо:
– Хёнджин... он такой... понимающий. Чувствует красоту. Даже в простых вещах. И в людях.
Комок ревности вернулся в горло Минхо, холодный и тяжелый. Он сжал кулаки. Красота. Понимание. Все, чего он не мог дать. Все, что притягивало Феликса к этому художнику, как мотылька к огню. Он видел, как Феликс влюбляется. И этот факт ранил его острее любого клинка из прошлого. Он не мог бороться с этим чувством в Феликсе. Он мог только наблюдать. И ненавидеть свою беспомощность, свою неспособность быть чем-то другим, кроме ощетинившегося острия в этом мягком мире.
Он встал и молча ушел в свою половину дивана, отвернувшись к стене. Смех утих. Осталась только боль от незваных чувств, пульсирующая в такт далекому гудению города. Феликс смотрел ему вслед, и в его глазах, только что светившихся теплом от мысли о Хёнджине, мелькнула тень старой боли и нового вопроса.