18. Так лучше
Свинцовая тяжесть повисла в воздухе, плотная, давящая, как предгрозовое небо. Коготь, довольный произведённым эффектом, словно не замечая натяжения, откинулся на спинку стула. Его широкое, самодовольное лицо расплылось в ухмылке. Взгляд, полный превосходства, скользнул по поблескивающему стеклу, за которым Вика медленно приходила в себя после шока, её тело сотрясала дрожь. Каждый всхлип, каждый судорожный вздох девушки, доносившийся сквозь стекло, был для Когтя словно музыка.
— Так вот.. — он выдержал паузу, наслаждаясь их мучениями. Его голос был низким, вкрадчивым, но от него по спине бежали мурашки. — Если хотите, чтобы она выжила, чтобы у неё был шанс хоть когда-нибудь ходить... вы отпишете мне Универсам. Всей толпой. А пока она остаётся здесь. Мне нужен этот район. А вам... — он махнул рукой в их сторону, словно отгоняя назойливую муху. — А вам даю час. Подумайте. Вернётесь, я буду ждать. И чтобы всё было по-честному. Без фокусов.
Час. Лишь час, чтобы решить судьбу всего, что они строили, всего, за что боролись, за что умирали их пацаны. Или судьбу Вики. Выбора, по сути, не было. Кащей кивнул, его лицо было каменным, лишь глаза, сузившиеся до тонких щелей, выдавали кипящую внутри ярость и бессилие. Валера продолжал метаться в хватке Кости, хрипел, ругался, но Кащей был сильнее, и эта сила сейчас спасала Валеру от безрассудной смерти. От Когтя они не получили даже обещания, что Вику больше не тронут. Это была лишь сделка за её жизнь, за её будущее.
Обратный путь до базы Универсама был окутан мертвенной тишиной, лишь мотор Волги гудел монотонно, да скрипели пружины старых сидений. За окном мелькали обледеневшие ветки деревьев, фонари отбрасывали желтые пятна на заснеженные тротуары. Валера бился в машине, как загнанный зверь, его ярость сменялась отчаянием, а затем снова яростью.
— Я его убью, Кащей! Слышишь? Убью, блядь! Он за мою красивую ответит.. — Он бил кулаками по обшивке двери, брызгая слюной. — Мне плевать на Универсам! Я его сожгу! Я только её нашёл, сука!
Кащей не отвечал. Он вёл машину, его взгляд был устремлён вперёд, а руки так сильно сжимали руль, что костяшки побелели. Внутри него бушевал свой ад, но он, как всегда, держал его под замком. Вика, его младшая сестра, его маленькая балерина, которую он тоже только нашёл... это было невыносимо.
База Универсама встретила их гнетущей атмосферой. Прокуренное помещение, где обычно кипела жизнь, сейчас было наполнено молчаливой тревогой. Жёлтый, сидевший на старом диване, выглядел постаревшим на десяток лет. Рядом с ним, нахохлившись, нервно теребил край своего ватника глава Чайников, Серый. В углу, опершись плечом о стену, стоял Зима. Его лицо, обычно спокойное и рассудительное, было чуть напряжено, а глаза, острые и усталые, внимательно следили за вошедшими. Рядом с ним, не находя себе места, мерил шагами комнату Марат, его лицо было бледным, кулаки сжаты. Адидас старший устало оперся об стену, ведь знал, что его слово здесь ничего не значит. Никто не знал, что делать. Универсам был не просто районом, это было их всё. Их идентичность, их смысл, их защита. Но и жизнь блондинки...
Кащей молча вошёл, бросив на стол пачку сигарет, от которой поднялось облачко пепла. Валера, наконец, замер у стены, тяжело дыша, его взгляд был стеклянным.
— Коготь хочет Универсам, — голос Кости был глухим, лишённым всяких эмоций, словно он говорил о погоде. — За Вику. Дал час.
По комнате прокатился тяжёлый вздох. Жёлтый поднял мутные глаза.
— А если не отдашь?
Костя лишь поднял свой взгляд. Каждый понял. Там сломают не только кости, там сломают душу.
— Что делать будем? — Серый сник, его голос был полон отчаяния.
Марат вскинул голову, его глаза горели яростью.
— Отдать? Значит, мы никто! Значит, наш пацанский дух... — Он махнул рукой. — Это же беспредел! Мы что, вот так просто сдадимся? Надо идти всем! Завалить его к чертям!
Зима медленно покачал головой.
— Марат, успокойся. — Его голос был тих, но в нём звенела сталь. — Отдадим мы или нет, Вика там. Мы сейчас не можем броситься с голыми руками на вооружённых людей в их логове. Это не то, чтобы выйти район на район. Мы понесём такие потери, что Универсама просто не станет. А если провалимся... Вике будет ещё хуже.
— Но Тори... — Марат сник, его голос надломился. — Как же так?
— Вика - это наша кровь, семья, Марат, ты же знаешь. — произнёс Зима, глядя на Кащея. – Универсам - это кусок земли.
Пацаны молчали. Их лица выражали смесь
страха, гнева и безысходности. Отдать Универсам – значит потерять всё. Но Вика... живая, но сломленная, или мёртвая?
Валера.. Его ярость сменилась холодной, пронзительной болью. Он смотрел на Костю, а тот – на растерянных пацанов, на Зиму, на Марата. Он знал, что должен принять это решение, и оно будет самым тяжёлым в его жизни. Вика. Она была важнее любого района, любого авторитета.
Время утекало сквозь пальцы, как песок сквозь сжатый кулак. Десять минут, двадцать, полчаса. Каждый взгляд, каждый вздох был пропитан агонией выбора. Никто не мог найти слов, чтобы разрешить эту дилемму.
Наконец, Кащей поднял голову. Его глаза встретились со взглядами Жёлтого, Серого, Зимы, Марата и остальных пацанов. И в этих глазах все увидели безмолвное, мучительное решение. Он вытащи сигарету, закурил, и медленно выдохнул дым. Это был его выбор, и он был сделан.
Когда они вернулись, минута в минуту, к старому дому, где располагалось логово Когтя, тот уже ждал их. Его широкое лицо расплылось в самодовольной, хищной ухмылке. Рядом с ним стояли двое его амбалов, крепкие, равнодушные, словно высеченные из камня. За стеклом, в подвале, Вика всё так же висела на ремнях, её тело было безвольным, а голова безжизненно склонилась набок.
— Ну что, Универсам? — Коготь вопросительно поднял бровь, наслаждаясь их сломленным видом. Он уже предвкушал свою победу.
Валера молчал. Костя сделал шаг вперёд, его взгляд был прикован к сестре. Он почти согласился, слова уже срывались с губ, когда раздались глухие, будто подавленные, хлопки. Не один, а сразу два, почти слившихся в один звук, разорвавшие гнетущую тишину.
Красные брызги ударили по толстому стеклу, по стене за спиной Когтя. Двое его амбалов, что стояли по бокам, вздрогнули, словно их пронзило током, и рухнули на пол, словно подкошенные, их головы были прострелены точно и беспощадно. Они даже не успели понять, что произошло.
В образовавшемся проёме, откуда только что влетели пули, появилась призрачная фигура. Мужчина в потрёпанной кожаной куртке, с лицом, изборождённым морщинами, но с глазами, полными холодной, нечеловеческой решимости, держал в руках обрез.
Костя узнал его. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью. Михаил. Их с Викторией отец. Он исчез много лет назад, оставив их, бросив, но сейчас... он был здесь, как призрак из прошлого, явившийся, чтобы вершить своё, отложенное правосудие.
— Чет не по-мужски это Коготь, дочь авторитета обижать.. — прохрипел Михаил.
Коготь опешил лишь на долю секунды. Затем его лицо исказилось звериной яростью. Это была не просто атака, это было личное оскорбление, дерзкое вторжение на «его» территорию. Он взревел, словно раненый медведь, и метнулся на Михаила, огромный, тяжелый, без всяких реверансов, его руки были готовы задушить, разорвать того, кто посмел вторгнуться в его логово и отнять его победу.
Михаил не отступил, но Коготь был быстрее, сильнее. Он сбил его с ног, придавив к полу своим весом.
Валера увидел. Увидел, как Коготь наклонился над мужчиной, готовый нанести удар. И в этот момент, когда всё внимание Когтя было приковано к Михаилу, Турбо, не раздумывая ни секунды, выхватил пистолет из-за пояса Кащея. Тяжёлый, холодный металл лег в ладонь.
Оглушительный, пронзительный выстрел разорвал тишину комнаты. Пуля, посланная с отчаянной точностью, попала Когтю в плечо. Его огромное тело дёрнулось, он захрипел, кровь мгновенно выступила на рваной куртке, расплываясь тёмным пятном. Коготь рухнул.
Не дожидаясь, пока кто-то ещё оправится от шока, Костя рванулся к стеклу. Его руки метались по стене, лихорадочно, ища невидимую щель, панель, любой чёртов механизм. Он видел Вику, её безвольное тело, склонившуюся голову, и каждая секунда казалась вечностью. Но кнопки не было. Или он просто не видел её в заливающей его ярости. Вика... эта картина пронзила его, словно раскалённая игла. С диким, нечеловеческим рыком, рождённым из самой глубины его души, Костя схватил тяжёлое кресло, стоявшее у стола Когтя. Он поднял его над головой, словно молот, чувствуя, как натягиваются все жилы. И со всей силы, со всей накопившейся болью, яростью и отчаянием, обрушил на толстое, бронированное стекло.
Раздался оглушительный, чудовищный звон, похожий на раскат грома. Стекло, предназначенное выдерживать пули, покрылось сетью трещин, а затем, с жалобным стоном, посыпалось внутрь подвала крупными, острыми осколками. Сквозь дым и поднявшуюся пыль Костя, не обращая внимания на свист осколков и возможные раны, протиснулся сквозь рваную брешь.
Валера, тяжело дыша, держал пистолет, его взгляд метался то на Когтя, то на Михаила, который уже поднимался с пола, отряхиваясь, будто ничего не произошло, его глаза были холодны, как лёд. А Костя уже был внутри, в грязном, сыром подвале, его руки дрожали, когда он развязывал верёвки и ремни, державшие Вику.
— Принцесса... — прошептал он, его голос был ломаным от боли и облегчения. — Вика, родная... мы здесь.
Михаил неторопливо отряхнул несуществующую пыль с рукавов, выпрямился во весь рост. В его движениях не было ни спешки, ни суеты, только холодный расчет. Его взгляд, до сих пор казавшийся застывшим, теперь впился в Кащея, который прижимал к себе сестру.
Голос его, низкий и ровный, разрезал тяжёлый воздух подвала, заставив Когтя замереть на мгновение.
— Мой ребенок, — голос Михаила обрел зловещую глубину, — моя кровь, которую я искал целую вечность. Ты думал, тебе сойдет с рук это? Ты думал, ты сможешь коснуться моего? Ты, мразь, поляжешь здесь и сейчас!
Кащей, держа Вику, замер. Его взгляд, полный недавнего облегчения, теперь наполнился чистой, животной ненавистью. Он крепче прижал к себе обмякшее тело девушки, словно защищая её от самого воздуха, которым дышал Михаил.
— Твой ребенок? — Голос Кости был хриплым, но в нем звенела сталь. — Ты и пальцем ее не тронешь, ублюдок.
Воздух в подвале, и без того спертый, наэлектризовался. Валера держал пистолет, не зная, в кого целиться. Коготь, лежавший с ножом в руке, готовился броситься. Михаил, с ледяным взглядом, излучал спокойствие хищника. И Костя, с Викой на руках, был готов разорвать любого, кто приблизится. Три фигуры, три центра ярости, три решающих судьбы. Смерть нависла в каждом неторопливом движении, в каждом тяжелом вздохе. И кто именно поляжет, было вопросом считанных секунд.
Но выбор был сделан. Коготь. Он дёрнулся ещё раз в предсмертной агонии, а потом замер, тяжело, хрипло дыша.
— Я же сказал, подохнешь.. – повторил Михаил. И теперь его взгляд был устремлен прямо на Костю, а потом скользнул к еле дышащей Вике. — Убирайтесь отсюда. Все. Это моя проблема, я сам разберусь.
— Куда мы, блядь, уберемся?! — рявкнул Костя, его голос срывался от бессильной ярости, но он держал Вику крепко. — Где ты был?! Где ты, сука, был все эти годы?! А?! А сейчас пришел геройствовать?! Спасибо, блядь, что хоть Вику спас... Спасибо. — Последнее слово прозвучало почти как проклятие, сквозь зубы.
Валера, словно не слыша никого, осторожно высвободил Вику из объятий Кости. Его руки дрожали, когда он бережно прижал её к себе. Он смотрел на её побледневшее лицо, на растрепавшиеся светлые волосы, и в его глазах, обычно холодных, таилась безмерная боль и нежность. Он не отпускал её, оберегая, словно самое ценное сокровище.
Михаил усмехнулся, тонко, едва заметно, но эта усмешка была острее ножа. Его взгляд остановился на Валерке, на то, как тот прижимал к себе Вику.
— А вот и зятёк, — протянул он, словно дегустируя слово. — Привет, дорогой. Смотри мне, пацан. Если хоть один волосок с её головы упадет, если хоть слезинка скатится... я тебе такую жизнь устрою, что ты сам за смертью побежишь. Понял меня? Она теперь твоя ответственность. Не подкачай.
С этими словами, не дожидаясь ответа, Михаил развернулся и, не оглядываясь, исчез в образовавшейся дыре в стене, оставив за собой лишь шлейф холодного презрения и неотвеченных вопросов.
Костя, сцепив зубы и быстро оценив ситуацию, кивнул Валере.
— Погнали. Отсюда надо валить.
Они вытащили Вику наружу, где уже ждала машина. Валера бережно уложил её на заднее сиденье, сам пристроившись рядом, поддерживая её голову. Костя сел за руль, давя на газ, едва машина выехала из двора, оставляя позади смрадный подвал и оставшихся там придурков.
Дома, в знакомой, но теперь какой-то чужой квартире блондинки, Турбо осторожно перенес её на диван. Он опустился на колени рядом, его глаза не отрывались от её лица.
— Кащей, — прохрипел он, не поднимая головы, — вызови кого-нибудь. Врача. Или... кого угодно. Ей плохо. Очень.
Костя, весь на нервах, быстро набрал номер базы. Долго слушал гудки, пока на том конце наконец не подняли трубку.
— Алё? — раздался голос Зимы.
— Это Кащей. Короче, Вику забрали. Все нормально. Почти. Да. Больше ничего не спрашивай. Я потом. Надо у нас тут разобраться.
Спустя минут пятнадцать, в дверь позвонили. Костя открыл. На пороге стояла Наташа, девушка Вовы. Она была бледной, но решительной.
— Вова тут? — спросила она, пытаясь заглянуть внутрь. — Он звонил, сказал, что ты тут...
— Вову не пущу, — отрезал Костя, перекрывая проход. — Ты проходи. Помощь нужна.
Едва Наташа успела войти, как послышались торопливые шаги на лестнице. Дверь распахнулась, и на пороге появились Марат, Зима и Катька. Лицо Кати было опухшим от слез, глаза покраснели, она дрожала. Катя, узнавшая о случившемся от Зимы, была на грани истерики.
— Вика... — прошептала она, бросаясь к дивану, где лежала подруга. — Что они сделали? Что...
Зима крепко обнял её, пытаясь успокоить. Наташа, тем временем, уже осматривала Вику. Она осторожно сняла с неё верхнюю одежду, обнажая ссадины и кровоподтеки. Промывала раны, накладывала повязки, её движения были уверенными и профессиональными, несмотря на дрожь в руках. Валера сидел рядом, словно прикованный, его взгляд не отрывался от Вики, как у верного пса, готового растерзать любого, кто причинит ей боль.
В какой-то момент, когда Наташа обрабатывала особенно глубокую рану на ноге, и пыталась разобраться с переломом, Вика резко вздрогнула. Ее глаза распахнулись. Она сделала глубокий, судорожный вдох, словно только что всплыла на поверхность после долгого погружения. Ее взгляд метался по лицам, склонившимся над ней — обеспокоенным, испуганным, полным жалости и облегчения.
Голос Вики был хриплым, едва слышным, но каждое слово прозвучало с невероятной горечью и отчаянием.
— Лучше бы я... никогда не приезжала.
Мой тгк: Втуркси
Делитесь своими эмоциями от прочтения!
И не забывайте ставить звездочки
🌟🌟🌟