мертвая убийца

славься, мой возлюбленный, идущие на смерть приветствуют тебя.

***

• ——————— ✿ ——————— •

— Я же отвёз тебя домой. Приехала сюда, чтобы выпендриваться? — Ран в бешенстве. Кого-то это ещё удивляет?

Вместо того чтобы прояснить ситуацию, я трачу время на то, чтобы глупо пялиться на этого кpeтинa. Вместо того чтобы уносить ноги, я пялюсь на этого кpeтинa. И вместо того, чтобы вспомнить хоть что-то из вчерашнего вечера, я продолжаю пялиться на этого крeтинa. Десять баллов из десяти заслуживает Сабрина Хосслер в номинации: «Логичные действия и их последовательные связи».

— Ты мне не папа, не брат и даже не друг, чтобы диктовать правила, — достаю из ремешка на левом сапоге пистолет и, зарядив обойму патронами, прячу в задний карман джинс.

— Уезжай отсюда, взрослые дяди сами разберутся. Твоя помощь им не нужна, — язвит он, зачёсывая пятернёй чёлку.

— Всё сказал? — душераздирающего разговора словно и не было. Словно он не сблизил, а напротив, оттолкнул нас друг от друга, — Повторюсь, ты кем мне приходишься, чтобы указывать? Мудак хренов.

Собираюсь уйти, делая резкий разворот вперёд, но схватившая за локоть рука разворачивает на сто восемьдесят градусов. Потеряв равновесие, я врезалась лбом в крепкую мужскую грудь.

— Не понимаешь, что это не шутки? — он повышает голос, — Тебя могут зарезать в драке, застрелить или избить до смерти, оставив помирать в сугробе. Угомонись наконец-то и подумай о себе, мать твою! — он трясёт меня за плечи, вынуждает одуматься и не делать ошибок. Но когда воспоминания вернулись, вина и грусть нахлынула меня лавиной мучений.

Он крепко держит мою талию, не собираясь просто так отпускать в лапы смерти, сжав скулы и тяжело дыша. Мёртвая тишина повисла в воздухе, отчего я могла слышать только бешеный стук своего сердца. Казалось, он вот-вот пробьёт финальный удар, и я ослабну, сдамся прямо в его руках, ведь сейчас это кажется самой сладкой смертью, о которой я могла только мечтать.

— Совёнок, если ты забыл, то напомню. Мне ничто не мешает сдохнуть, — мотаю головой в разные стороны, заглядывая ему в глаза, — Меня никто здесь не держит. Я одна, поэтому отъебись и дай мне возможность помочь своим друзьям, даже если ради этого придётся жизнь отдать. Так что если уж умирать, так умирать достойно, — прикладываю два пальца ко лбу, отдавая честь, — Встретимся в аду.

Большие города убили нас, а его льющийся бархат обволакивает в новогоднее чудо, закат в Нью-Йорке, как и выживание, существует только на грани собственного исчезновения. Чтобы быть великолепным, нас должны сначала увидеть, но чтобы быть увиденным, на нас начинают охотиться.

Постепенно происходящее начинает казаться галлюцинацией, порожденной больным воображением, сном или даже последствием смерти, но хватка на поясе, от которой совсем скоро будет слышен хруст рёбер, служит доказательством обратного. Чувство сродни сонному параличу, когда никто не в силах контролировать собственное тело и остаётся лишь наблюдать.

— Ты не представляешь, сколько я искал тебя тогда, — тихо шепчет он, а в его глазах словно плавится сталь.

Я не могла ответить ему, боялась разозлиться, боялась обезуметь. Его эмоции я не уловила, ощутив лишь то, как он отпустил меня и отпрянул назад, а я была не в силах открыть глаза и взглянуть на него. Он застал меня такой, какой я была в его глазах. Мой образ, который он сам себе навязал.

Бездушная.

В действительности же, его терзало желание обнять меня и спрятать, как драгоценность, от чужих глаз, там, куда может прийти только он. Я всегда была его рычагом закаливания эмоций, и он сам удивлялся своему поддельному спокойствию, потому что я снова стёрла из памяти свою личность из прошлого, будто это была неудачная бета-версия. Но, наблюдая эту мучительную картину, невольно появляются сомнения насчёт этого убеждения. Он всегда останется непоколебим и никогда не даст слабину даже передо мной, зная, что я всё равно прочту его, как открытую книгу.

— Лучше думай так, как сейчас, и просто оставь меня, — вытираю рукавом лицо, смазывая потёки туши с щёк, и боюсь того, что он сейчас ответит.

— Действительно, именно поэтому я здесь, чтобы посмотреть на тебя совершенно спокойно и продолжить жить своей жизнью? Так ты думала? — он сокращает между нами расстояние, хватая меня за подбородок, и теперь мне придётся смотреть прямо в его глаза. Могу заявить, что ещё немного, и я сойду с ума.

— Да! Ты мог спокойно прожить без меня!

— Ни хрена подобного, я пришёл спасти тебя, — и тут понимаю, что в здании нет никого, кроме нас двоих.

Он щурит глаза, смотря на меня свысока, и растаптывая этим мою гордость ещё больше, как вдруг со стороны раздвижных дверей послышались голоса, визги автомобильных шин, словно сейчас вокруг авеню окружение сотни авто. На горизонте террасы мне на глаза почти сразу попадаются толпа из человек тридцати, не меньше. Крики, матерная брань и звуки разбивающихся бутылок звучат отовсюду. Мысленно готовлю себя достать из замшевого сапога ствол, как только предоставится возможность.

Охрана не тронула нас, когда мы двигались к выходу. Беспристрастные, подсвеченные красным неоном лица не выражали эмоций. Мы оба моментально обернулись, округляя глаза, когда стеклянная дверь разлетелась в пыль прямо перед нами…

Взгляд цепляется за чужих, среди которых помимо знакомых мне Йоцуя Кайдан в полном составе, ещё десяток парней и трое девушек. Пушечное мясо.

— Так и знала, что это ты, блядина, заварил эту кашу, — ухмыляюсь и толкаю Рана в грудь, будто он теперь тоже стал моим врагом, и делаю пару шагов назад, окидывая пренебрежительным взглядом наших гостей.

Ухожу боковым шагом в сторону лестницы, перепрыгивая ступеньки за пару секунд, предвкушая достойную кровавую бойню. Можно умереть? Да и какая разница...

Некогда славившаяся своим уровнем преступности Америка становится раем для организованной преступности, наркоторговцев и террористов. Отряд специального назначения, находившийся под руководством токийской организации, попавшемуся в ловушку, собирается вместе, чтобы провернуть авантюрную операцию и поймать главу наркокартеля. И это сделаем мы.

***

— Это ещё что за курица? — какая-то брюнетка выходит вперёд, жуёт жвачку и пафосно надувает пузыри, делая фотку маникюра. Жалкое зрелище, — Вали отсюда, если не хочешь плохих последствий. Мальчики, разберитесь, — грозит она мне, подзывая к себе угашенных головорезов.

Хмыкаю, заливаясь хохотом, а затем с размаху бью обнаглевшую дамочку коленом в солнечное сплетение. А зачем тратить силы на бесполезную болтовню? Это всегда было чуждо. Та падает на пол и начинает вопить от боли, сгибаясь дугой. Прямо потерянная актриса Голливуда.

Чужая группировка в ту же секунду налетает на нас: одни разбивают о головы бутылки, вторые беспощадно бьют кулаками в лица, разбивая их в кашу, другие заламывают друг другу руки, отводя куда-то в сторону, видимо, словесно решать вопросы, собирая по земле зубы. В голове не было определённой цели, хитрого плана или альтруистических побуждений.

— Ты, видимо, забыла, в какой район попала, подружка, — сажусь перед своей жертвой на корточки, накручивая её волосы на кулак, — Просветить? — она нервно кивает и отползает назад.

— Н-не н-нужно, пожалуйста... — из её носа потекла тонкая струя крови.

— То-то же. Валите, мелочь, если не хотите завтра видеть в зеркалах разбитые ебальники, — провожаю взглядом убежавших прочь девушек, — Шельмы, где вас столько взялось?

Замечаю в толпе Коконоя, который тщетно пытался отбиться сразу от двух парней. Поднимаю с земли треснувшую бутылку, ударяя ней по голове одного из чужих.

— Не благодари, — он кивает и вырубает второго ударом колена в голову.

— Малая, ты что здесь делаешь? — он удивлён, но вооружен.

— Ты же знаешь, такого рода мероприятия стараюсь не пропускать, — посмеиваюсь, осматривая лежащих на земле парней. Благо, большинство из них были чужаками из другого района, — Нашим медика вызвать не помешало бы.

— Уже в пути. Тут Ханма звонил. Ран вообще сказал, что отвёз тебя домой, — он швыряет горлышко от бутылки в толпу, по чистой случайности попадая в голову левому парню, который валится на лёд, — Бинго, минус один!

— Я сама решила приехать, — взгляд скользит по руке, замечая большую кровоточащую царапину и свежие синяки с кровоподтёками. Даже не заметила, как получила ранения в бою.

— Я в тебе не сомневаюсь, но будь осторожнее, — Коко кивает на мои раны и убегает в толпу.

***

— Сабрина, беги! — кто-то душераздирающе кричит сзади, а сбоку высовывается чужая рука с ножом. Не успеваю среагировать, как холодный металл соприкасается с кожей на шее.

— Не рыпайся, киса, — один из тех голосов, что страшно выводят из себя и надолго отмечаются эхом в памяти. Шион.

— Только попробуй хоть ссадину на ней оставить, и я выпотрошу тебе кишки твоей же зубочисткой, сучёныш, — заскочивший на огонёк Ран выглядит так, будто ему сейчас полоснут шею ножом-бабочкой, а не мне.

Волнение? Очевидно, что оно самое. Даже как-то льстит самолюбию. Грёбаный циник.

— Один твой шаг, и я вскрою ей глотку, так что сиди на жопе ровно, — угрожает Мадарамэ и крепко держит за волосы на затылке, не давая возможности освободиться.

— Блядская псина, да какого xyя ты творишь?! — я за секунду вспыхиваю яростью и начинаю попытки освободиться от крепкой хватки.

— Отпусти её, — в этот момент где-то в горле застревает ком, — Живо.

— И не подумаю, — он сжимает пальцы на моей несчастной гортани, а в стальном кончике поцарапанного лезвия ножа блеснул его яростный взгляд.

Шион звонким щелчком пальцев подзывает своих компаньонов, которые сразу же берут меня под руки.

— Бейте девку до тех пор, пока не упадёт замертво, а его заставьте смотреть, — сердце в пятки уходит, пульсация в висках становится сильнее, в глазах размыто мрачнеет.

Один из парней заламывает мне руки за спину, удерживая в неконтролируемом положении. Спасения нет. Дерущаяся толпа разбежалась в разные стороны. Панические взгляды сами ловят друг друга, не обращают внимания на закатавших рукава амбалов.

— Не смотри, — хрипло шепчу, и Ран смотрит на меня укоризненным взглядом, полным ярости и жажды справедливости. Ладонью нащупываю в кармане пушку, готовясь вытянуть в подходящий момент.

— Эй, ублюдки, у вас вообще есть какое-то чувство собственного достоинства? — в голове только одно – оттянуть момент, а значит, включить свою темпераментность.

— Серьёзно, что может быть хуже, чем стать рабскими шестёрками напыщенного петуха? — смеётся вмиг повеселевший Ран, произнося с притворным сочувствием. Этот номер уже проходили.

— Да отпусти ты меня, солдафон! — нащупываю мерзлую рукоять пистолета, резко вынимая из кармана и вырываясь из рук остолбеневшего гопника.

Дёргаются все, кроме ухмыляющегося Рана. Отхожу назад, направляя дуло сначала на одного, потом второго, а следом и третьего.

— А теперь слушайте загадку, выблядки, — вытираю металлическое дуло пистолета рукавом куртки Рана, которая осталась на мне ещё с прошлой тусовки, — Не дёргайся, мужик, иначе поймаешь пулю раньше времени, — направляю ствол на брюнета, который успел сделать пару шагов назад, и прицеливаюсь.

Рядом с Хайтани появилась смелость. Та смелость, что могла разорвать всё на части. Слепая, безрассудная, лишённая разума. Смелость, что могла с лёгкостью уничтожить и его.

— Чтобы магазин был полон, здесь не хватает одного патрона. Вопрос со звёздочкой: сколько пуль останется, если первые три я выпущу каждому в ваше мужское достоинство, а затем ещё три в голову? На размышления десять секунд. Отсчёт пошёл, — стреляю вверх, выпуская первую пулю.

Они переглядываются между собой, в глазах так и читается непонимание, что очень смешит нас с Раном.

— Придурки, даже не знаете, что пистолет Макарова имеет обойму в восемь патронов, — они громко сглатывают, всё ещё не догоняя сути. Походу, тяжелее ложки ничего в жизни не держали.

— Вам что, намёк не понятен? Уносите ноги отсюда, идиоты, если не хотите завтра гнить в сырой земле с оторванными яйцами, — передразнивает Ран, и бедняги срываются с места, убегая прочь. Опускаю руку с пистолетом, потряхивая ушибленной кистью.

— И где он только нашёл таких дебилов?

— Ни одного, — Ран прячет руки в карманы и пафосной походкой направляется ко мне. Брови поднимаются, а выражение моего лица выражает высшую степень непонимания, — Ни одного патрона не останется.

Я снова «полирую» пистолет, выдувая порох из дула. Приходится сесть на корточки, чтобы спрятать ствол обратно в ремешок.

— Спасибо, ты в который раз меня спасаешь. Я в долгу, — завязываю шнурки на ботфортах, чувствуя, как он заметно смягчился. Наверное, сильно приложили.

— И чем отплатишь? — на его лице проскакивает озорство. Ран расплывается в улыбке, глядя на меня сверху.

— Пивчанским. Или что хочешь?

— А чрезмерное употребление алкоголя не даст о себе знать? — твёрдо проговорил он, и, зажав между пальцами прядь высветленных волос, скользнул ими до кончиков, — Забудь, мне ничего не нужно.

— Друзья не оставляют друг друга в беде, — от этой фразы кошки на душе скребут. Друзья? Кажется, это не то слово, которое я хотела сказать. Дура, говорю одно, а мысленно даю себе мощный подзатыльник. Но лучше ведь промолчать, не так ли?

— Друзья? — звучит слишком издевательски с его уст, — Обижена на меня? — всё-таки заметил мою перемену настроения. Я думала, что одна начинаю юморить в стрессовых ситуациях.

От задумчивости в моей голове ненадолго повисло монотонное стрекотание сверчка. Обижена? Слишком громко звучит. Скорее разочарована. В себе. В нём. И в заданном вопросе.

— Я не стану сейчас говорить, что лучше других, потому что это не так. Вряд-ли бы сюда не приехала Рэйчел, узнав об этом побоище, не думаешь? — вопрос в лицо. Разъяснять не нужно, он отнюдь не глупый, сам понимает, к чему я намекаю.

Снимаю с себя куртку, протягивая её в руки Рана, который, как провинившийся ребёнок, прячет глаза вниз.

— Возвращаю, — он хмурится, замечает мою рану на руке, разодранный рукав кофты и дёргает за запястье.

— Кто это сделал? Сильно болит? — не больнее, чем откровенный поворот, который он демонстрирует. Ран достаёт из кармана откуда-то появившийся пластырь с зелёнкой и клеит поверх царапины, — Будешь дома, обработай. Куртку можешь оставить себе в качестве подарка, я отвезу тебя.

— Я не оставлю свой мотоцикл здесь, а на мой не сядешь, ты выпил.

— А сама подшофе ехать не боишься? — парирует Ран, загадочно улыбаясь, — У меня стаж вождения побольше твоего будет, так что не сомневайся.

— Расскажешь в обезьяннике потом про свой стаж, когда на пару пятнадцать суток сидеть будем.

— И ты снова будешь героически выплачивать мой штраф, да? — мы одновременно смеёмся, протаптывая дорожку по снегу.

Гул вечеринки уже медленно стихает. Я молча плетусь за Раном, отдаю ему ключи, не проронив ни слова. Легко обнимаю, когда он заводит мотор, прислоняюсь щекой к тёплой спине. Единственный, если не последний момент, когда его можно обнять. И всё, финита, это кульминация.

Мотоцикл несётся по дорогам, а Нью-Йорк встречает первые лучи рассветного солнца холодного января. Мы приезжаем ко входу в апартаменты, Ран отдаёт в руки ключи, слезая с байка, но я не беру их.

— Помнишь наш заезд на спор? Ты тогда хотел за победу мой байк. Теперь он твой.

— Не представляю тебя без него, так что... — он берёт мою ладонь и кладёт туда ключи, — Увидимся на следующей вечеринке? — обхватывает руками мои щёки, отчего обида внутри тает, как снег в весенний день. Я смущённо киваю, поджимая губы.

Ран крепко обнимает меня, обдавая щеку теплом и шёпотом.

— Я обещаю подумать, дай мне время, — ему не нужно объяснять значение этой фразы, я и так всё поняла, — А ты разберись со своей проблемой и освободи себя от этого всего, маленькая.

— Про какую свободу ты говоришь, если даже не можешь позволить себе выпустить с цепи свою совесть? — Ран начинает злиться, его только что наглым способом прервали и не дали закончить, — Ты игнорируешь мои шаги в твою сторону, а мне, может быть, хочется немного твоего внимания. Может быть, я тоже хочу видеть шаги от тебя?

Каждый бывает в таком состоянии, когда ты сидишь словно в пороховой бочке: малейшее изменение, и вот ты взрываешься. Выносишь всё то, что копилось годами. Тут дело даже не в насилии или игноре, ты просто стараешься держать всё под контролем.

Кто-то из нас двоих должен, потому что оба напоминаем смерч, который в порыве своих чувств сносит всё на своем пути.

О такой любви пишут книги. Пишут только психиатры в своих исследовательских работах, потому что отклонения от условной нормы всегда подвергаются сомнению.

— Я просто боюсь тебе навредить.

Голос предательски дрожит, и сиди и думай, от холода или от его вида.

— Навредишь, только если посмеешь оставить меня, потому что я не вынесу твоей жестокости, — меня захлёстывает лихорадка.

— Я буду контролировать, — он невесомо касается губами моего лба. Тепло и успокаивающе, как умеет только он, — Нас двое, не забывай об этом.

И он уходит, отдаляясь всё дальше. Поднимаюсь на свой этаж, открывая дверь в квартиру. В руках осталась чёрная ветровка, которую прячу в шкаф. На носочках захожу в комнату, ловя на кровати очертания мужской фигуры, освещаемой первыми лучами солнца.

Проблема? А проблема прямо перед носом, и сейчас она мирно сопит на подушке и не подозревает, что сегодня её ждёт тяжёлый разговор.

Усталость берёт своё, но уснуть не получается. Это была самая долгая и самая сложная ночь за всю жизнь, а день будет ещё сложнее, потому что Шуджи рано или поздно придётся сделать больно...

• ——————— ✿ ——————— •