эпилог. Преступление и наказание
Встречается такая любовь, что лучше её сразу заменить
расстрелом.
***
• ——————— ✿ ——————— •
Утро пришлось провести в уютном кресле с чашкой горячего чая в руках. Сон так и не соизволил прийти, поэтому я даже не стала ложиться в кровать, чтобы вздремнуть хотя бы на час за последние сутки. Да и ложиться в кровать к Шуджи мне было неловко.
Солнце уже успело выглянуть из-за горизонта, а луна напротив ушла под него, часы показывали 6:57, а события последнего вечера и ночи не давали окончательно прийти в себя, вызывая нервную дрожь в холодных конечностях.
Мысли были заняты Ханмой. Как сказать ему обо всём правильно? А что, если это его сильно ранит или разозлит, как подготовиться к этому разговору? Остальные вопросы в том же ключе терзали мысли всё утро.
Это слишком бесчеловечно по отношению к нему. У него ведь тоже есть свои чувства, в том числе собственное достоинство. Но понимаю, что другого выхода нет, а молчание убивает. Лучше ведь разрешить всю ситуацию сейчас, нежели запустить настолько, чтобы потом обоим страдать от безмолвия, безысходности, и до последнего слова, наглой лжи.
***
— Доброе утро, — сонный Шуджи заходит на кухню, замотанный в кокон из одеяла, морщится от яркого света с окна и садится напротив.
— Доброе, — не могу сдержать улыбки, глядя на него, а вспомнив, что сейчас его ожидает, враз мрачнею.
— Где была ночью? — тон спокойный, даже сонный и хриплый. Зелёный свет.
— Шайка Чёрных драконов опять напала на наших, поехала помочь, — наливаю в кружку кипяток, прокатывая её по столу к парню.
— Почему не позвонила? — он делает глоток крепкого чая, стуча пальцами по столу.
— Будить тебя не хотела. Ты с работы, устал, — он укоризненно хмыкает и наступает вселенское молчание.
По нему видно, что ему не по себе: взгляд бегающий, глотки слишком длинные громкие, а пальцы судорожно теребят край одеяла и отбивают какофонию по столешнице.
— Слушай, я хотела поговорить с тобой кое о чём... — приходится первой разрушить молчание.
— М? — он делает ещё глоток.
Где бы найти силы сказать дальнейшие фразы? Где отыскать смелость и не потерять самообладание? Как не расплакаться прямо сейчас?
— Саб, всё хорошо? Что ты хотела обсудить? — выводит он меня из прострации.
Контроль над ситуацией ускользал из рук, а события накапливались снежным комом. От негодования перехватило дыхание. Будто у меня была лишь иллюзия выбора.
— Пообещай мне на мизинчике, что выслушаешь до конца и не будешь злиться, — а нервишки-то шалят внутри.
— Не могу обещать, но, во всяком случае, постараюсь, — он несколько раз кивает, откладывает кружку с чаем в запотевшей кружке в сторону, оттопыривает мизинец, и мы оба не сдерживаем улыбки.
— Дело в том, что... — глубоко вдыхаю, отгоняя дурную тревогу, и закрепляю его палец со своим, — Нам нужно разойтись, — смотрю на реакцию Шуджи, который совершенно спокойно пододвигает свою кружку обратно, наливая в неё кипятка, а у меня внутри что-то лопнуло от страха.
И молчит. Не говорит ничего, даже спустя пару минут, раздумывая над ранее сказанным. Я виновато прячу глаза в пол, даже не пытаясь поднять их на него. Стыдно слишком.
Он возвращает чайник на кухонный гарнитур и возвращается обратно на стул.
— Малых, хватит тратить время на всякую хуйню, — он тянется за пачкой сигарет на столе и пододвигает к себе пепельницу, — Нахуй тебе сдался этот обсос? Это кто-то из наших?
— Шуджи, не понимаю, почему ты так относишься к моему выбору? — ультиматумы я не любила. Точно так же, как и не любила ссориться с ним.
— Малышка, ты умная и рассудительная, всегда поступаешь правильно, никогда не ошибаешься. Но здесь, блять, что-то явно пошло не так, — крепкая затяжка и клуб дыма размывает его лицо перед глазами, — Что, хищная кобра уже не ядовитая?
Скука сквозила в его голосе, словно мои слова и мотивы были предугаданы. Чужая уверенность откликалась внутри возмущением. Странное ощущение когда анализируешь не ты, а тебя. Скептицизм на миг взял верх.
— Ханма, прекрати паясничать. Для тебя это очень болезненно, понимаю... — кусаю губы, сдирая кожу с побитых вчера костяшек до жжения. Рассеянный Шуджи устало опирается локтями на стол и подвигается ближе.
— Куда болезненнее было, когда ты даже не пыталась завязать со мной разговор об этом, — от резкого поворота головы его серьга со звоном качнулась в ухе, как приветственный колокольчик в магазине, а янтарные глаза испепелили меня в прах, оседающий на бортиках набитой доверху пепельницы.
— Ты о чём сейчас? — пытаюсь спросить как можно мягче, а он усмехается.
— Брось, я же не слепой. Ещё давно заметил, что ты охладела, — он поджимает губы, чуть щурясь.
— Прости...
— Котёнок, я знаю твой секрет, — значит знает. Спросить, как давно, кажется пыткой не только для догадливого Шуджи, но и для самой себя, — Видел, как ты смотришь на него, как когда-то смотрела на меня, — хмыкает, разбавляя чай сахаром, — Ты правда так сильно влюбилась?
Знать бы самой, что это за чувство такое, когда громкие удары сердца, отдающие в самые кончики пальцев, заставляют душу и биться в тревоге, тело творить безумные поступки, а волосы вставать дыбом, когда все мысли заняты только одним человеком.
Когда оправдываешь всё самое плохое, что есть в человеке, когда готов мириться с любым его состоянием, даже с ненавистью в твой адрес. Когда готов любить безвозвратно, даже если в ответ тебя ненавидят.
Не разговор, а пытка получилась. Хочется смыть с себя этот позор или, как вариант, сквозь землю провалиться. Да, второе явно лучше, зная, как вселенная меня не щадит.
— Прости меня, мне очень жаль, — звучит слишком уж заезженно и слащаво, но в этом вся правда.
Больше и сказать нечего. Кажется, что даже одно слово будет лишним, не то что моя фраза, что не имею права даже открывать рот и поднимать голову, чтобы сказать сейчас что-либо. А что, собственно, добавить? А главное – стоит ли?
Хранить незарегистрированный ствол дома, ездить на байке и участвовать в потасовках, так я могу, а как собрать в себе все чувства для серьёзного разговора, так язык держится за зубами, и рот не открывается.
— Уже хорошо, что не стала мучить нас обоих дальше. Расслабься, наконец, и начни хотя бы дышать. Я не злюсь на тебя, ясно?
С глаз на пол капнула слеза. Не смогла удержать. Это больше походит на долгий монолог взрослого, который отчитывает провинившегося ребёнка, чем на конструктивный диалог двух взрослых людей.
— Не терзай себя слишком сильно, — он садится передо мной на корточки и укладывает мою голову себе на плечо, поглаживая по волосам правой ладонью, на которой красовался иероглиф «наказание», которое меня и настигло за мою безбашенность.
— Я поступила с тобой плохо, но ты всё равно хорошо относишься ко мне. Даже речь приготовила на случай, если ты разозлишься, — неразборчиво мямлю ему в плечо, он искренне смеётся и обнимает меня ещё крепче, — Я сегодня же соберу все свои шмотки и поеду к себе.
— Уверена, что хочешь туда вернуться? — он держит мои плечи, заглядывая в глаза. Видно, как ему больно и непросто спрашивать об этом. Да, родное пристанище навевает не самые лучшие и счастливые воспоминания.
— Рано или поздно мне придётся это сделать. Поможешь собрать вещи?
— Я, конечно, не гоню тебя, но, думаю, это верное решение, — звучит как должное согласие, — Иди. А то ещё начну скучать – а мне скука не к лицу.
Оставаться в его квартире было бы самой большой наглостью. В который раз убеждаюсь, что Шуджи один из лучших людей, которых я встречала на жизненном пути.
Стоит ли тогда разрывать с ним отношения? Незачем мучить и кормить человека пустыми надеждами и словами, которые всегда будут сказаны на «отвали» либо приличия ради. Лучше причинить боль единожды, чем разбивать душу на мелкие части на протяжении долгого времени.
***
Вся жизнь Сабрины Хосслер упаковалась в древний огромный чемодан Шуджи, который с лёгкостью влез в его Астон Мартин.
Гитара, фрагменты настоящего и непосильный груз прошлого, который не поместится даже в ту квартиру, – всё, что я из себя представляю. Остальное как-нибудь заберётся. Или улетит в мусорный бак, как вариант, и останется только воспоминанием.
Я обессиленно валюсь на кожаное сидение и только тогда выдыхаю.
— Устала? — Ханма запрыгивает на водительское и поворачивает ключ зажигания.
— Безумно устала, Шуджи...
— И упаковала всего-то одну коробку. Что бы ты без меня делала?
— Покупала бы билет в другой город.
— Снова? — он выжимает газ, и мы трогаемся, — До сих пор хочешь в Калифорнию?
— Сильнее, чем ты думаешь.
***
— Я тебе очень благодарна за помощь, правда. Зайдёшь на пару минут?
— Рабочие дела ждут, — он мельком бросает взгляд на часы на экране блокировки, — Свидимся в клубе, но если у тебя будут какие-то проблемы, или захочется с кем-то поговорить – ты знаешь, где меня искать.
— Я надеюсь, что мы как минимум останемся хорошими знакомыми.
— Перестань, нам ничего не стоит продолжать общаться. Ты была клёвой. Не думал, что скажу такое… но с тобой было не скучно.
— Тогда и я просто напомню, что ты всегда был и будешь дорогим для меня человеком, — чистейшая правда. Шуджи пробыл со мной ещё с первого курса колледжа, и он действительно один из важных людей в моей жизни, так что оторвать его от души невозможно, даже несмотря на то, что чувства к нему словно в воду канули.
— Не вешай нос, малая, я от тебя никуда не денусь, но если Ран тебя обидит – я его хорошенько отделаю, — поджимаю губы, часто моргая, чтобы убрать с глаз надоедливую влагу, и бросаюсь ему в объятия, — До скорого, бейби. Напишу попозже, — он легонько целует меня в висок и убегает на работу.
***
После того, как я вернула деньги и дом посредством сделки с министерством, ходить по родной квартире кажется чем-то нереальным. Здесь витает смерть, боль и слёзы. Одно дело ночевать пару дней, другое же жить здесь на постоянной основе. Невыносимо тяжело в душевном смысле. Каждая деталь навевает тяжкие и скорбные воспоминания. Но у меня ещё есть шансы, чтобы заставить сиять это место радугой.
Дверь в комнату матери так и остаётся закрытой. Туда входить нельзя никому. Это святилище, в которое даже я сама себе шаг не разрешаю сделать. Здесь душно, некомфортно, мучительно, но делать нечего, придётся заново привыкать и так к родным вещам и дому.
В порыве отчаяния опрокидываю весь комод, с которого валятся журналы, тетради, учебники, краски, которые я неумело использовала для картин. Флакон маминых духов, которые больше не продаются. Кофейные пятна на ковре, которые оставил папа, когда учил меня варить кофе. Отметки моего роста на дверном проёме, сделанные папой, когда я была маленькой. Несмотря на то, что мама ругала нас за разрисованную мебель, её запах до сих пор витает в шкафу.
Я тешила себя мыслью, что так уже было: бросала прежние места прибывания, но отвратное чувство подсказывало, что там оставалась и моя душа. Её, сколько бы вещей не вынести – с собой не забрать.
Это как уезжать из квартиры родителей, когда прожила там много лет, это как переехать в город, где будешь совсем одна. Первое время врёшь себе, что они не нужны, родители со своими упрёками вовсе надоели. С момента смерти моих прошло уже шесть лет, и мне до слезливого кома в горле больно, что я не могу ещё хотя бы раз услышать их голос. Что больше не могу узнать, как дела у матери и не могу прижаться к её родной груди. Это ужасно, это бьёт изнутри, сдавливает рёбра, а затем ломает их. Не остаётся опоры и нет поддержки, как жить в мире, где все против тебя одной.
Переступаю через разбросанные вещи и проскальзываю на распахнутый балкон, закуриваю подаренный Раном лаки страйк, что никак не вяжется с целью «подышать свежим воздухом». Мысли улетучиваются, взгляд скользит по бегающим на площадке детям. Детство – лучшее время жизни, посвящённое лишь беззаботным пляскам.
В детстве чаще всего не нужно думать о последствиях своих решений и действий, не нужно корпеть и горбатиться, чтобы выйти в люди. В конце концов, не нужно париться над взрослыми проблемами.
Рука тянется к телефону, находит в телефонной книге номер телефона того самого, и палец тянется нажать кнопку вызова. Долгие гудки, секунда за секундой и... Голос автоответчика. Мои воспоминания...
«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети...».
— Твою ж мать, Ран, ну только не сейчас! — сжимаю телефон в руке и чувствую, что начинаю давиться воздухом в истерике.
— Оставайся такой же милой всегда, ради меня, поняла? — Ран обхватывает руками мои щёки и притягивает к своему лицу, — Но, если тебе захочется побыть слабой... будь, — наши взгляды прожигают свет и отыскивают друг друга, — Будь слабой. но только тут, со мной, в моих объятиях...
— Я знаю, что тебе сделали больно. много раз, но я буду рядом, что бы ты ни сказал. Я не уйду. Я сказала тебе это ещё в Рождество.
— Я всё помню. Но я, блять, проклят! Уходи! Сабрина, беги от меня, пока не поздно!
— Да я такая же! Я тоже проклята! Может, хочешь устроить соревнование?!
— Ты не знаешь, о чём говоришь! Ты не знаешь меня!
— Как и ты меня! Но я всё равно здесь. Как был и ты рядом со мной. И я, так же, как и ты, отсюда не уйду.
Я помню каждое слово, когда он сказал, чтобы я ушла. И я всё время повторяла, что не уйду. Сейчас.
— Постарайся меня понять, — тяжело вздыхает он.
— Пойму, — тихо отзываюсь, пряча лицо в его плечах.
Он думал, что я не узнаю правды. А на самом деле, зная её, выскочу и пойду пешком до трущобы города, как только он закончит говорить или даже раньше. Но не сейчас. Он побежит вместе со мной. Я его больше не отпущу.
Нервищующий голос автоответчика с одной и той же фразой, от которой становилось настолько тошно, что хотелось телефон бросить в стену, чтобы он разбился на куски. А потом, когда надежда на ответный звонок пропала, он внезапно берёт трубку.
— Ран, ты куда пропал? Я вообще-то...
— Приезжай на кладбище Рослин, сброшу адрес смс-кой, — перебивает он и сбрасывает звонок. Пора бы уже давно привыкнуть.
Никак не могу прийти в себя, пока в ушные перепонки врезаются бесконечные гудки. Хватает пяти минут, чтобы собраться, заказать такси, и поехать по тому адресу, который приходит в сообщении.
***
Глаза щиплет от подступающих слёз. Видеть во взгляде напротив безысходность и настолько сильную боль невозможно тяжело.
Сегодня, когда на улице метель, он стоит на возле могильной плиты и касается пальцами вырезанных на мраморе букв. Сегодня они холодные и присыпаны тонким переплетением снежного бисера:
«Светлой памяти Рицуко Хайтани».
Свежий букет сиреневых пионов накрывает мягкими лепестками выпуклую надпись. Он впитывает в себя упавшие с небес хлопья и соскочившие с моего подбородка слёзы.
— Я по ней никогда не скучал...
Ран напряжён. Его выдает устремлённый в никуда взгляд. Кажется, он даже не замечает моего вторжения и не перестает пялиться в вырезанные буквы.
Он неподвижно стоит в одном тёмно-сером пальто, подкатив рукава. И я не делаю шага, рассматривая контуры его расписанных рук. Это всё, что я успеваю заметить, потому что Ран медленно поворачивает голову и устремляет на меня взгляд своих аметистовых глаз.
Подхожу ближе, беру его за руку, и, наконец, выдыхаю. Только моя хрупкая ладонь, как я думала, сможет притупить его истязания.
— Ты должен держаться, совёнок, — руки сжимают холодные мужские пальцы, — Я здесь, и я с тобой.
Как ни странно, но помогает. Его взгляд заметно теплеет и успокаивается.
— Представляешь, решил взять трубку, потому что знал, что ты единственная, кто прибежит на другой край города. И я решил сказать ей, что больше не приду...
Сказать что-то вроде: «Время лечит»? Да ни хрена подобного. Просто боль утихает и забывается, но ты продолжаешь жить с ней дальше, потому что нужно.
— И куда мы отправимся дальше? — почти шёпотом произношу, обнимая Рана за шею. Нависаю на нём, и на мгновение застываю над губами.
— Сначала заедем в одно место, а потом тебя ждёт сюрприз.
***
Ран приводит меня в кофейню "Devoción" (от исп. – преданность) на самой оживленной улице города, заказывает нам по стаканчику кофе, и кладёт белую коробку на столик, жестом приглашая меня развязать бархатный бант бордового цвета на блестящем картоне.
— Оттуда ничего не вылетит? — недоверчиво прищуриваюсь я и провожу пальцами по краям коробки.
— Считаешь меня фокусником? — смеётся Ран, помешивая сахар палочкой в стакане.
— Считаю тебя непредсказуемым извращенцем. Если там латексный костюм с маской зайца, клянусь, Ран, я огрею тебя вон тем цветочным горшком, — яростно бушую я, указывая пальцем на декоративные цветы на подоконнике.
— Я видел, как умело ты обращаешься с вазами в нашем баре, поэтому лучше уберу их подальше...
Ран берёт стеклянную горшок в руки и уносит. Я отслеживаю каждый шаг и терпеливо жду, пока он вернётся.
— Я тебя предупредила.
— А мне понравилась идея с костюмом, — прикусывая губу, он играет бровями, глядя мне в глаза.
— Не думаю, что ты сильно соскучишься за два дня в Калифорнии.
— В какой ещё Калифорнии? — упираюсь руками ему в плечи и отстраняюсь. Вглядываюсь в его лицо, но не нахожу там иронии.
— Та, что на западе, Саб. На границе с Мексикой.
— Я знаю, где находится Калифорния! — толкаю его в грудь, а он лишь усмехается, — О чём ты говоришь?
— Пакуй чемодан шортиками и очками, завтра вылетаем.
Я осторожно развязываю ленту и сдвигаю картонную крышку с места...
О боги...
Этого не может быть...
— Что? Четыре билета на уикенд в Калифорнию?! Ран, ты с ума сошёл? — прикладываю ладони ко рту и радостно верещу, что на нас начали подглядывать посетители, — Но... для кого остальные билеты?
— Для твоей подружки и Риндо. Нас ждёт отличный отдых.
Я не могу сдержать порыв радостных эмоций и запрыгиваю к Рану на колени, едва не опрокинув кофе и целу́ю его куда только можно.
— Если будешь так сильно махать руками, дашь мне в глаз.
— Значит, можешь вовремя увернуться.
Мы смеёмся в унисон. Это наш вечер. И он по истине наш. Этот отдых скоро будет наш. Этот город – тоже наш. Как и каждый его огонёк. И вся ночь – она наша. Я мечтала о нём, не зная, что сама была его мечтой.
Хочу быть под кожей. В голове. В сердце. Потому что он у меня везде. Занял всё пространство. Заразил. Проник. Поработил. И я, чёрт возьми, ядовита. Больна и влюблена. Счастлива, как никогда в жизни.
Ощущаю в груди давно забытый ритм. Сердце бьётся или ударил адреналин от мысли об осуществлении предстоящего события?
Это неважно. Важно то, что мы ко всему готовы.
• ——————— ✿ ——————— •
я благодарю вас за поддержку и прощаюсь, увидимся в следующей работе🫂
with love from the author Marie ♡