мертвая убийца

• ——————— ✿ ——————— •

«Один в поле не воин» – так гласила знаменитая пословица, и, несмотря на мой стиль справляться самой, ей приходилось подчиняться.

Без происшествий не обошлось. По дороге в погоню ввязались легавые, наседая практически на хвост. Они сигналили, говорили остановиться и прижаться к обочине в громкоговоритель, что Ран старательно игнорировал, много ругаясь себе под нос.

Пальцы плотно вцепились в мужское пальто серого цвета и покалывали от боли, адреналин выбрасывался в кровь настолько неожиданно, что разбиться казалось не таким уж плохим исходом событий. Куда хуже попасть в тюряжку за несколько проступков и получить срок.

— Была когда-нибудь в каталажке? — хорошая шутка, главное – вовремя и слишком уж жизненно.

— Вообще-то была, и не раз. Ты меня недооцениваешь, — Ран хмыкает, разбавляя напряжённую обстановку.

— Крепче держись, сейчас покажу, как надо удирать от этих придурков, — пальцы сцепляются в замок на торсе Рана, который развивает на байке высокую скорость, скрываясь лазейками за высотками города в неизвестном мне районе.

Поворачиваю голову назад, высматривая вдалеке сине-красные огни полицейской машины, но даже на горизонте их не наблюдаю.

— Они потерялись, сбавь обороты, — на спидометре стрелка достигла почти сто десять в час. Вроде ничего, но быстро, — Эй, блонда, ты меня не услышал? Останови!

— Видишь? Не такая уж ты независимая, — с насмешкой говорит он и сбавляет газ на ноль, останавливаясь возле круглосуточного магазина. Съязвить бы сейчас, да сказать нечего, прав-то ведь он, — Пойдёшь со мной или останешься?

— Что мы здесь забыли? — вокруг ни души. Ещё бы, начало четвёртого на часах. Только деревья изредка покачивают ветками из-за лёгкого ветра, разбавляя ночную тишину. Ран наигранно вздыхает, как актёр в дешёвом кино.

— Я же сказал, что расскажу всё, — уже с раздражением говорит он, — Но сейчас мне нужно выпить, чтобы развязать язык. Желательно алкогольного. Хочешь чего?

— Ты же за рулём, какой, нахрен, алкоголь?

— Одно другому не мешает.

Ничего не отвечаю, ведь доказать что-то этому самоуверенному куску пафоса нет никакого резона.

— Так будут пожелания или нет? — переспрашивает.

— У меня денег нет, — хлопаю по карманам в надежде «разбогатеть» хотя бы на пару центов, но характерного звона мелочи не слышно. Только старые чеки и пустые обёртки от жвачек.

— А я у тебя их и не прошу, — и тут на моём лице искреннее недоумение. Это что, намёк, что он платит? — Только не надо вот этого взгляда. Спрашиваю последний раз, будешь что-то?

— Какие мы гордые, — отвожу взгляд в сторону, но краем глаза подглядываю, что Ран и ухом не повёл. Развернулся и спокойно пошёл к магазину, ничего не сказав, — Стой! Я курить хочу.

Он останавливается и поворачивается ко мне так резко, что его косы хлестнули по лицу. Недовольный ждёт, пока я надумаю ещё чего.

— Возьми что-то пожевать, — бросаю вдогонку уходящей бестии, оставаясь наблюдать за прилегающей к дороге территорией.

Мысли ломаются в догадках. Ран заметно потеплел, ледники растаяли, но странная манера поведения покоя мне не даёт. Его относительно хорошее настроение сменяется на агрессию за какое-то мгновение, когда меня нет рядом с ним.

— Я не знаю, что ты куришь, так что зайди и сама выбери себе, что хочешь, — выводит меня из раздумий вышедший из магазина Ран. Приходится поднять свои булки с нагретого байка и зайти в маркет под пристальный взгляд, но я уломала его пойти со мной.

— Доброй ночи, мисс, несмотря на сонное состояние, выглядите великолепно, — продавщица средних лет слегка встрепенулась и, осознав суть сказанного, озарила улыбкой в ответ.

— Доброй, молодые люди, — приветливо кивает она, внимательно осматривая нас, — Я вас слушаю.

Глаза бегло проходятся по ценам на табачку, а палец указывает на знакомое название.

— Ах, да... — Ран снимает с плеча полупустой рюкзак и прищуривается, смотря на самую дальнюю из витрин, — Будьте добры, две пачки «Лаки Страйк».

Женщина вновь кивает и направляется к той самой далёкой витрине с сигаретами.

Ран, как истинный джентльмен, помогает донести выбранные мной закуски к кассе, расплачивается, даже желает продавщице хорошей смены, чем сильно удивляет.

— Ты что, умеешь разговаривать с людьми? — я не смогла промолчать, язык зачесался съязвить.

— Стебёшься надо мной? Ну-ну, давай, давай, — звучит как подкол. Никогда не поймёшь, шутит он или говорит на полном серьёзе.

Ран выходит из магазина первым и всучивает мне в руки холодную банку пива.

— Охренеть, это моё любимое. Откуда узнал? — интерес-то гложет. Простое совпадение, интуиция или что-то другое?

— Взял первое попавшееся, — врёт и не краснеет. Думает, я не видела, как он рылся на полках в поисках особого хмельного, — Подай, отвезу тебя в одно крутое место, — он подмигивает, и кажется, что-то внутри меня при виде этого жеста сгорело в адском пожаре.

Байк за секунды срывается с тормозов и уносится на всех порах по дороге. И он отвозит. Куда-то за город, где цивилизацией почти не пахнет, где практически не слышно шума большого мегаполиса, а вокруг меня только природа, шум трескающегося льда и переливающийся снег вперемешку с водной гладью талой реки. От этого становится так спокойно, внутри наступает умиротворение и безмятежность.

— Догадываешься, почему мы здесь?

— У тебя плохое воображение?

— Нет.

— Нет опыта в свиданиях?

— Это ещё почему?

— Девушки явно отказывались с тобой куда-то идти.

— А ты, значит, хочешь?

— Я этого не говорила, — чуть подумав, задаю вслух те вопросы, которые сами рвались наружу, — А сколько у тебя их было?

— Если скажу, что больше, чем ты думаешь, закопаешь подальше или прямо здесь?

— Чего? — я остановилась, уставившись прямо на его невозмутимую физиономию. Убеждая себя в том, что это чистый интерес к ценностям и принципам, уточняю: — Насколько больше?

— Да я на пальцах посчитать могу.

— У тебя пятьсот пальцев?

— Давай не будем.

— Первая была акушерка, которая тебя принимала?

— Мелкая, хватит ревновать.

Он отвернулся с лёгкой улыбкой и зашагал дальше по снегу, который хрустел и принимал отпечаток подошвы под ногами.

— Я, кстати, никого сюда не привозил...

Он выглядит невозмутимым и расслабленным: руки в карманах, дыхание ровное, взгляд направлен вдаль водной глади, на которой раскинулось отражение белой луны. Сердце пропускает удар.

— Я польщена твоим доверием и вниманием, но принимаю участие в психологическом анализе только после третьей бутылки.

Получается немного ядовито, всё так же играю в недотрогу, иначе не выходит.

Тишину нарушает всплеск волн у подножия и... урчание в моём желудке. Здравствуй, неловкость.

— Голодная?— Ран, на удивление, не смеётся.

— Последний раз ела у нас в клубе, и то какую-то херню вроде чипсов, а с того момента прошло... — закатываю рукав и смотрю на наручные часы, — Около трёх часов.

— Почему не ешь тогда?

Он поворачивается в мою сторону, чуть наклоняя голову набок.

— А можно? — выпячиваю глаза в удивлении, и становлюсь чем-то похожей на кота из Шрека.

Вопрос риторический, ведь и так ясно, для кого всё это покупалось. Ран вздыхает и смеётся.

— Я это не для себя купил, так что бери и жуй что хочешь.

Он достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой и подкуривает кончик. Густой дым сразу же рассеивается по воздуху вместе с паром от мороза.

— Дай мне, пожалуйста!

Протягиваю ладонь, а Ран качает головой в неодобрительном знаке, чем вызывает недоумение.

— Ну не жадничай! Я отдам тебе деньги, только дай жигу.

— Так разбрасываешься деньгами, будто они у тебя есть.

Я обидно хмурюсь, надувая губы.

— На голодный желудок не дам.

— Какой ты вредный.

Он не смотрит на меня, отворачиваясь в сторону, чтобы выпустить дым.

— Поджигай зажигалку, будем греться этим огнём.

— Сначала поешь, потом будешь шмалить.

— Сам же не ел, а за меня печёшься.

Достаю любимые снеки, закидывая в рот сразу несколько штук.

— Это лучшее, что придумало человечество, — на языке ощущается солоноватый привкус, крошки разлетаются по одежде, — Готова есть их вечно. Хочешь?

Я набила щёки как хомяк и протянула ему пачку.

— Не говори с набитым ртом, подавишься, — безэмоционально говорит он. Хладнокровие так и прёт.

— Эй, снежная королева, прекрати ворчать. Попробуй лучше.

Настойчивости мне не занимать. Падаю прямо возле парня на снежную траву, пальцами цепляя из пачки пару снеков, подношу к его рту, и он едва не откусывает мне пальцы.

— Ну как?

— Под пиво пойдёт.

— А это ты верно подметил, — достаю из пакета две жестяные банки, с пшиком открывая.

Ран берёт из рук банку, делая глоток, и уже активнее пробует на вкус содержимое пачки.

— Уже лучше. Это вкуснее, чем я думал, — он с хрустом дожевал закуски и облизнул губы.

— С голодухи я уже была готова съесть кучу снега, — смеюсь и слизываю пивную пенку с ободка жестяной банки, — Дай покурить.

Ран поджимает губы, с недовольством достаёт из кармана ещё запечатанную пачку с зажигалкой и отдаёт в руки, отворачиваясь в сторону.

— В чём дело? — нутром ощущаю чужую злость и скоростную смену настроения.

— Мой отец курил.

Сжимаю губами сладкий фильтр сигареты, но не поджигаю. Что-то останавливает. Спросить, почему он упомянул об этом в прошедшем времени, кажется долгом, но он меня опередил.

— Он умер, — Ран делает большой глоток пива и кривится от болезненных воспоминаний.

Он напряжён, это видно по бегающему взгляду и тремору рук. Мне, как эмпату, становится больно слышать это откровение.

— Расскажешь? — не могу не спросить, так как мне всегда было интересно, кем являются родители двух влиятельных братьев. С губ Рана срывается нервная и ядовитая ухмылка.

— Это долгая история... Устраивайся поудобнее и слушай, — он забирает банку из рук и кладёт мою голову себе на колени, чтобы я внимательно слушала.

Шесть лет назад
Токио, Япония

Каждая произнесённая буква из уст моего брата ударяет меня в сердце, словно пуля сорок пятого калибра. В замедленной съёмке каждая проникает сквозь моё сердце, нанося точное попадание. Но кровь не текла, вместо неё сочились струйки воспоминаний, давно замёрзших в глубине забытого детства.

Это воспоминания 6-летней давности, когда моя мать Рицуко, бывшая миссис Хайтани, красивая женщина с необычайной харизмой, решила похоронить прошлое и вышла замуж за перспективного убийцу по имени Инагава Хаттори. И уже через год стёрла из сердца своих сыновей.

Шестнадцатилетний Ран стоит за стеклянной стеной большого холла в доме, спрятавшись позади искусственного дерева сакуры, прижимаясь к столбу так тесно, насколько это возможно. Он скрывает своё присутствие, ведь он шпион, ведь матери не должно быть известно, что отец выпроводил его в спальню. Но он стоит здесь и, затаив дыхание, внимательно прислушивается, запоминает каждое слово, произнесённое в доме семьи Хайтани.

— Рэйден, так будет лучше! Разве ты этого не понимаешь? Разве ты не хочешь, чтобы твой сын был лучшим во всём?

— Сейчас ты вспомнила о сыне? Через год решила вспомнить о том, что у тебя есть сын? — Отец немного повышает тон, еле контролируя свой властный голос, в котором слышен трепет, — Ну что ж, моя дорогая, кажется, ты забылась. У тебя их два. Два полноценных сына: Ран и Риндо. И обоих ты бросила ради лучшей преступной жизни, которую всегда хотела.

— И ты смеешь меня этим упрекать, глядя мне в глаза?! Что я видела с тобой, Рэй? Бумажную работу в «Мори Тауэр»*, которая убивала меня? Бесконечные стычки с полицией? Запрет на выезд? Ежедневные обещания, что всё наладится? Поэтому ты говоришь, что я плохая?! — в её сиреневых глазах от ярости сверкали молнии.

— Нет, Рико. Я был согласен на всё. Я согласился на развод. Я согласился на все твои требования, но мальчиков я не отдам. Тебе не было до них дела, когда ты крутила роман за МОЕЙ спиной с МОИМ начальником и получала то, что так хотела. Так продолжай, я не держу на тебя обиду. Только не смей трогать моих сыновей! — громко заявляет отец, пряча худощавые жилистые кисти рук в пурпурное кимоно.

— Я забираю Риндо. И если ты не согласишься, я снова подам на тебя заказ покушения. И поверь, ты против Инагава-кай – ничтожество. Впрочем, каким всегда и являлся без меня.

«Риндо» – отколачивается в груди. Тогда я даже не осознал, что речь уже совсем не идёт обо мне. Я думал только о том, как не потерять брата.

И я смог защитить его от кошмаров садистки, от её гнева, который уже почти разрушил стену, за которой я прятался.

— Риндо? Ты так говоришь, будто он твоё имущество, будто у тебя есть право решать, где он будет жить, будто он оружие, а не сын! — Отец нехарактерно для себя повышает голос: — Ты не претендовала на опеку, так что изменилось? Зачем тебе теперь понадобился сын? Чтобы быть модным аксессуаром в статусной семье самого разыскиваемого преступника? Ты не ушла, ты просто сменила одну мафию на другую!

— Значит, ты либо соглашаешься на мои условия, либо они докажут, что ты не можешь содержать двух несовершеннолетних детей! Выбирай сам, Рэйден!

— Я не буду решать. Спроси Риндо. Если он согласится – я не стану возвращать его. Он уже довольно взрослый, чтобы решать самому. Но учти, что Ран тебе этого не простит никогда.

— Прекрасно, — она хмыкает, и я слышу цокот её каблуков по глянцевой плитке.

— А как же... Ран? Как же наша орхидея?

Только я собирался на цыпочках вернуться в спальню, но завис на первой ступеньке лестницы. Цокот маминых каблуков прекратился – значит, она остановилась и, наверное, даст ответ. Наверняка грозно и дико, когда она злилась.

— Он такой же никчёмный, как и ты, Рэй. Из него даже наёмник не выйдет, — вижу, как она делает элегантный разворот, но притормаживает, оборачиваясь полубоком к отцу, улыбается, словно химера, и смахивает густую чёрную косу с плеча.

— Рицуко...

— Отныне меня зовут Хотэро. Той второсортной Рицуко больше нет.

Её шпильки простукивают аметистовую плитку, отдаваясь глухим эхом, затем теряются за входной дверью так же, как теряется образ матери в моих глазах...

Год назад на могилу любящей матери и так называемой "верной" супруги упал первый камень. Через год рухнул ещё один, и я забыл для себя слово "мать". Через четыре года я доказал, что стою выше, чем наёмники, убил человека и попытался вспомнить, а потом сделал татуировку, чтобы никогда не забывать, кем на самом деле является Хотэро Инагава.

Рэйден Хайтани – любимый отец, погибший от рук якудза под названием Инагава-кай, в первых рядах которой стояла она. Скрывающаяся в дождливой ночи ошибка молнии (как она себя называла): Рицуко Хайтани – моя давно забытая мать.

В воздухе повисает молчание и напряжение, которое приходится нарушить именно мне. Глоток пива прочищает горло от горечи и ставшего поперёк кома. Ран мнётся, опять отпивает из банки и прокашливается. Смотрит поникшим взглядом на водную гладь, которой конца-краю нет, и ненавязчиво перебирает пальцами мои чёрные волосы, рассыпавшиеся на его коленях.

— Почему Риндо не с ней? Разве она не забрала его? — самой становится не по себе от последней фразы. Словно по затянувшейся ране острым скальпелем резанула.

— Он сбежал от неё сразу же, как она с Хаттори убила отца, затем вместе со мной мы сдали их органам, и её посадили. Она там и умерла. Ходили слухи, что в тюрьме расправились с ней с особой жестокостью.

Мои глаза наполняются мокрой завесой.

— А где твои родные? — с неподдельным интересом спрашивает Ран, и мне кажется, разговор свернул не туда.

— У меня нет родителей, — на губах горьковатый привкус застыл то ли от пива, то ли от столь больного вопроса.

— Расскажешь? — он повторяет мой вопрос, настойчиво и любопытно, как никогда.

Выговориться кажется лучшим вариантом, чем просто промолчать. Как странно делиться чем-то больным и дорогим с человеком, с которым у тебя не самые лучшие отношения. Раньше я бы не стала этого делать. Выбила бы окна, выкинула бы из них мебель, подожгла остатки и смотрела на пламя. Такое же, которое полыхает сейчас внутри меня. Оно сжирает. Но я лежу и не двигаюсь. Горю изнутри. Но не подаю вида, потому что Ран не заслуживает истерики. Он достоин моей открытой души.

— Отец – военный пилот, по ошибке сел в неисправный «Боинг» и разбился в авиакатастрофе, когда США вступили в гражданскую войну с Сирией, а мама... — смолкаю на секунду, собираясь с мыслями, — Спустя полгода после смерти отца покончила с собой.

Было бы лучше, если бы мы взяли чего покрепче пива. В темноте под тусклым светом полной луны даже можно пустить слезу, что Ран и не замечает. Или не хочет замечать.

— Мне было четырнадцать, — «незаметно» смахиваю с лица слезу, — Мы похоронили отца, а после мама узнала, что беременна. Казалось, что это наше спасение. Должен был быть мальчик, но... Мы его потеряли, она впала в депрессию. И однажды я вернулась домой со школы. Дверь была открыта. Я зашла и увидела её, висящей на старом кабеле, — кусаю губы, пытаясь остановить поток слёз, — Потом мне нашли фостерную семью. Они дали мне всё: одежду, еду, крышу над головой, любовь, но я не могла отплатить им тем же, — Ран внимательно слушает, устремив взгляд на меня на своих ногах, — Когда мне стукнуло восемнадцать, сбежала. Оставила записку с извинениями, собрала вещи и ушла.

— Зачем?

— Хотела мстить за смерть отца. Не могли его посадить в неисправный самолёт, это явно было намеренно. Я пошла в министерство, грозилась застрелить или прокрасться в дом ночью и придушить подушкой, если эти мрази не сдадутся, — и от этого совсем не стыдно. Напротив, гордость берёт своё.

— И как успехи?

— Караулила его возле зданий министерства, никого не боялась. Видел бы ты их лица. Бьюсь об заклад, после этого они не могли нормально спать, — приходится через силу пустить смешок, — Несколько месяцев я прожила в хостеле с ярым желанием зарезать их полковника. Как же у меня чесались руки, — царапаю костяшки на руках, замечая на себе внимательный взгляд сбоку, — Меня даже хотели убрать с лица Земли, но раз за разом мне удавалось выкрутиться. А через полгода неудачных попыток убить меня, министерство пообещало мне ежегодное пособие до достижения двадцати пяти лет взамен на молчание, — морозный ветер пролезает под одежду, обволакивает холодом кожу и вызывает дрожь, — Этих денег было бы достаточно, чтобы не работать всю жизнь, но я влезла в долги. У меня не было выхода, пришлось согласиться. Этот грех и позор будет висеть на мне до гроба. Гореть мне в аду за это.

Закончить рассказ получается на невесёлой ноте. Приходится поддаться собственной жалости и чувствам: слёзы градом посыпались из глаз, впитываемые рукавом кофты.

— Чёрт возьми, Сабрина, как же так? — он вздыхает, откидывая назад косы, — Никогда бы не подумал, что ты настолько настрадалась за свою жизнь, — он старается говорить чётко, чтобы ещё больше не расстраивать меня.

— А я бы никогда не подумала, что в аду, в котором я оказалась, меня будет утешать сам дьявол. Самое время вспомнить хотя бы одну молитву, — шмыгаю носом и смеюсь, поднимаясь вверх. Уйти не даёт тёплая рука на запястье.

— Тебя трясёт, — он констатирует факт и накидывает мне на плечи своё графитовое пальто.

— Я думала, что в преисподней пекло.

— Рад, что ты можешь шутить в такой трагичный момент, но точно всё в порядке?

— Всё прекрасно, за эти годы я выплакала все слёзы, — не вру. За свою жизнь уже успела настрадаться.

— Если бы я знал, что ты пережила, то не позволил бы себе сказать колкость в твою сторону, — звучит как извинение с его стороны, — Прости.

— Совёнок, вот только не надо жалости, — заявляю я, складывая руки на груди, а в испуганных до этого момента глазах зарождается буря азарта. Умолкаю на пару секунд, пока Ран улыбается и кладёт голову на моё плечо, смотря на ночное небо, усыпанное тысячами звёзд.

— Да что за совёнок? Откуда он взялся?

Я не выдержала и расхохоталась так, что где-то от испуга громко каркнула ворона, взмывая в небо.

— И хватит ржать!

— Ты себя видел? — смеюсь ещё громче, вскидываю одну бровь, демонстративно оглядывая его по пояс, улавливаю долю заинтересованности в его глазах и продолжаю:

— Мне Риндо говорил, что ты дрыхнешь с утра до вечера, а ночью выходишь в свет, вот у меня и появились такие ассоциации.

— И всё? — теперь пришла его очередь вскидывать брови.

— А ты чего ожидал? Что я буду называть тебя северным оленем?

— Ожидал какой-нибудь новой порции насмешки или колкости...

— А это разве не смешно?

— На уровне детского сада, может быть, да... — он всё равно улыбнулся, а это значит, моя взяла. Я крепче прижимаюсь к нему и растягиваю самую широкую улыбку специально для него.

— Посмотри, — он поднимает руку на небо, и я смотрю наверх, погружаясь в ночное небо, на котором сверкали звёзды, — Красиво выглядит, да? Никогда не знаешь, какую опасность несут эти светящиеся точки.

— К чему это ты? Астрологом стать решил? — перевожу взгляд на него. Его неземные глаза, словно сама галактика, бегают от одной звезды к другой.

— Я красив, не так ли? — в этот момент сердце забилось быстрее, — Люди всегда мне это говорили, мол, я привлекаю холодностью, потому что я харизма Роппонги, но никто из них так и не узнал, что мне всегда было безразлично.

Шок настигает моментально: пальцы рук леденеют, сердце стучит настолько быстро, что кажется, и он это услышал. Горло сдавило невидимой лентой, а тело бросило в жар.

— Не могу перестать чувствовать себя виноватой перед тобой, — люди правы: Ран привлекает своей холодностью, — Прости за мой острый язык, совёнок.

— Прекрати, я ведь тоже не святой ни хрена. Прости уже сейчас, за прошлое, и за то, что я ещё скажу или сделаю тебе в будущем.

В голову бьёт смесь из алкоголя и никотина, глаза опускаются на его губы, а затем опять встречаются с гипнотизирующими глазами. Ран поддаётся вперёд первым, цепляясь за мои губы как за спасательный круг, и сливается в жарком поцелуе в этом холодном лесу.

Мы так и продолжаем сидеть под звёздным небом на рыхлом снегу и целоваться до пожара в лёгких, греясь в объятиях друг друга, слыша всплески волн у огромных скал.

• ——————— ✿ ——————— •

*Мори Тауэр – небоскрёб, расположенный в квартале Роппонги токийского района Минато.

*Инагава-кай – третья по численности преступная группировка в японской мафии якудза.

*Рэйден – гром и молния, Хотэро – ошибка молнии (хэдканон на родителей братьев Хайтани).