Слышу тебя сердцем

Прошёл год.

Двенадцать месяцев одиночества.Двенадцать месяцев, где каждый день был как серый шум — не громкий, не больной, просто пустой. Эван больше не считал дни, не отмечал недели, не ждал. Он стал другим. Холодным. Тихим. Замкнутым.Он всё ещё жил в том же доме. Всё на своих местах — её любимая чашка так и стояла в кухонном шкафу, плед, которым она укрывалась на диване, ни разу не был убран. Его пальцы иногда касались этих вещей, случайно — или, наоборот, специально. Но он не позволял себе говорить её имя. Даже мысленно.

"Её нет. Всё кончено."

Это утро было обычным. Он сидел на кухне, пил чёрный кофе. За окном — серое небо, тусклый свет. Он не чувствовал ни вкуса, ни времени. До тех пор, пока не зазвонил телефон.

— Эван? — голос матери был дрожащим, но светлым. — Эван, ты сидишь?

— Мама? Что случилось?

— Нашли донора, — сказала она и срывающимся голосом всхлипнула. — Ты понимаешь? Настоящего донора! Подходит по всем параметрам! Врачи готовы принять тебя в ближайшее время.Это... это шанс, сын. Твой шанс!

Он молчал. Долго. В груди не дрогнуло ничего. Совсем.

— Эван?

— Я понял, — глухо ответил он. — Когда ехать?

— Уже сегодня. Через пару часов. Сказали не тянуть.

Больница встретила его запахом стерильности, чужим гулом голосов и холодом. Он шёл по коридору с мамой рядом — она держала его за руку крепко, как в детстве, когда он падал и не хотел вставать. Он не говорил. Лицо его было каменным.

"Я должен радоваться. Люди мечтают об этом. А мне... всё равно. Потому что если я открою глаза — там не будет её."

Перед операцией врачи говорили о шансах, о восстановлении, о сложностях. Он кивал. Слушал. Понимал. Но всё это будто пролетало мимо.Он сидел в палате, наделённый тишиной. Мать гладила его по плечу, говорила что-то, но он не слушал.

"Я не хочу видеть этот мир, если в нём нет её лица. Я хотел бы видеть только одно. Её. Смешную. Грустную. Стойкую. Танцующую. Живую."

Врачи вошли. Он встал. Спокойно. Как будто шёл не на операцию, а на что-то совсем иное.

И когда он лёг на каталку, закрыл глаза и вдохнул первый поток анестезии, последняя мысль, как вспышка, промелькнула в сознании:

"Если ты всё-таки где-то есть, Джо... просто улыбнись мне. Хоть на секунду. Перед тем как я открою глаза."

А потом — темнота.
Глубокая.

Прошла ночь. Или, может, день. Эван не знал.

Он очнулся в тишине — она была плотная, как вата. Голова гудела, всё тело казалось тяжёлым, будто налитым свинцом. Первое, что он понял — он жив. Второе — что на глазах что-то есть. Мягкое. Плотное. Повязки.

Он не мог открыть глаза, но слышал.
Слышал всё.

— Давление в норме, — говорил врач спокойным голосом. — Организм отреагировал хорошо. Главное — не торопиться.

— А когда... когда можно будет...? — это была его мама. Голос сорвался, но дрожал уже от надежды.

— Сегодня. Через пару часов. Мы снимем повязки, и... будем надеяться на лучшее.

Эван не сказал ни слова. Он просто лежал, ощущая, как сердце медленно возвращается к ритму. Он не чувствовал радости. Он боялся. Потому что всё, что он ждал, всё, ради чего это могло бы иметь смысл — её лицо — исчезло. И если теперь он увидит только пустоту, только реальность, в которой нет Джо... зачем тогда всё это?

Прошло ещё немного времени. Он не знал, сколько. Комната была наполнена тихими голосами, звуками приборов. Врачи снова вошли. Плотная, глухая тишина стала более напряжённой. Он знал — сейчас.

— Эван, — сказал доктор мягко, — мы снимаем повязки. Готов?

Он не ответил. Только чуть кивнул.

Пальцы врача осторожно начали разматывать бинты. Слой за слоем. Хлопок по коже, мягкие движения. С каждым оборотом он ощущал, как дыхание становится резче. Грудь поднималась чаще. Руки сжались в простыню.

Последний слой.

— Хорошо. Открой глаза. Медленно.

И он открыл.

Сначала — только свет. Яркий, болезненный, как удар. Он зажмурился, лицо дернулось, но врач мягко положил руку на плечо:

— Всё в порядке. Медленно. Позволь глазам привыкнуть.

Он снова попытался. Тени. Контуры. Размытые, неясные. Вспышка боли. Слёзы — непроизвольно. Он моргнул. Ещё раз. Мир начал проявляться — как старое фото. И вдруг...

Он увидел.

Сначала — потолок. Белый, простой. Потом — лампу. Потом — силуэт.

— Эван... — это была мама. Он узнал её даже раньше, чем увидел её лицо. И вот оно — чёткое, близкое, родное. С морщинками у глаз, с покрасневшими от слёз веками. Она наклонилась ближе, сжала его руку, как в детстве.

— Ты... ты видишь?

Он смотрел. Смотрел на неё. И кивнул. Губы дрожали:

— Да... — прохрипел он. — Да, мама. Я вижу.

И заплакал.

Слёзы текли сами. Не от боли. Не от страха. От того, что после стольких лет — он снова здесь. В мире. С глазами, что снова умеют видеть. С сердцем, что всё ещё хочет увидеть её.Но не видит.Только пустое пространство, где когда-то стояла Джо.

И он прошептал:

— А её всё равно нет...

И снова закрыл глаза.Но уже не от темноты. А от тоски. От невыносимой боли,которая за год не прошла.А сейчас, когда он открыл глаза — ему стало еще больнее. От осознания того,что он никогда не увидит её прекрасные глаза, её пухлые губы, её маленький милый носик, и самую прекрасную в жизни улыбку...

Прошёл ещё год.

Эван видел. Уже давно. Он восстановился почти полностью — не только физически, но и внешне казался сильнее, спокойнее. Молчаливый, собранный, отточенный. Но что-то внутри всё ещё оставалось треснутым. Словно невидимая линия по сердцу, которую нельзя зашить.

Жизнь шла. Он снова стал прежним в глазах тех, кто давно знал его как хоккеиста: строгие черты лица, уверенные шаги, уверенность в голосе. Он начал тренироваться. Много. Упорно. Как будто через боль тела пытался заглушить боль в сердце , и та что осталась в его памяти.

Врач следил за ним, как за редким случаем возвращения. Он снова катался. Сначала — лёгкие нагрузки. Много физической подготовки.Потом — лёд. Он снова надел коньки. Первый выход на площадку был молчаливым. Ни одного слова. Только скольжение. Только гул пустой арены.

— Хочешь, я включу музыку? — спросил тренер.

Эван покачал головой:

— Нет. Мне нравится тишина.

"Потому что в этой тишине я вижу и помню её."

Он скользил по льду, как раньше. Почти. Руки слушались, ноги двигались уверенно. Но в груди — всё ещё щемило. Потому что каждое касание лезвий по льду напоминало ему о том утре, когда она вела его за руку. О том, как она говорила: «Я рядом. Я держу тебя. Ты сможешь».

"Ты была моими глазами, Джо. Моим светом. Моим Чудом."

Со дня, когда она ушла,прошло уже три года.

Он официально вернулся в спорт. Медленно, но уверенно. Пока ещё не на игры — только на тренировочные сборы. Медики наблюдали, команда осторожничала. Это его устраивало. Он не хотел славы. Не хотел огня. Он просто хотел чувствовать лёд под собой. Двигаться. Дышать.Но каждый раз, когда он выходил на ледовую арену... он вспоминал её.Вспоминал, как держал её за руку, как она смеялась, как пахли её волосы — ваниль и жасмин. Как она гладила его щёку и шептала: «Ты целый. Даже если ты этого не видишь».

Он видел теперь. Всё. Всех. Но всё, что он по-прежнему хотел увидеть — было недоступно.

"Ты ушла. А я уже на льду. Там, где ты однажды вернула меня к жизни, и подарила мне любовь."

Он тренировался до изнеможения. Сражался с тишиной. С пустотой. С памятью. С надеждой, которую давно похоронил — и всё равно чувствовал под кожей.Может быть... когда-нибудь... судьба снова выведет нас на один лёд.

Прошёл ещё один год.

Четыре года. Четыре длинных, молчаливых, выматывающих года после того, как она ушла из его жизни. Он её больше не видел, он не искал её в социальных сетях, не писал ей.Он не хотел сделать ей еще больнее. Хотя куда больнее. Он вырвал ей сердце в тот день — думая что поступает правильно. Но не было ни секунды за эти года, когда он не жалел о своих словах. И каждую ночь, лёжа в своей кровати он смотрел в потолок и просил у нее прощения, зная что она никогда этого не услышит.

И вот сегодня — день, в который многие уже не верили и не ждали. Но он наступил.

Первая игра. Настоящая. Не тренировка. Не сборы. Не показательное выступление.
Официальный матч. Возвращение.

Новость разлетелась по всему городу за считаные часы. Спортивные порталы пестрели заголовками:

"Король льда возвращается"
"Эван Марлоу снова в форме"
"История настоящего героя"

Говорили все. Поклонники, журналисты, бывшие соперники. Арена должна была быть забита до отказа — билеты разобрали за сутки. Это было событие. Возвращение легенды. Символа. Упавшего — и поднявшегося.

Но сам Эван... сидел в раздевалке и молчал.

Его ладони сжимались и разжимались на коленях. Он был полностью экипирован, форма сидела идеально. Всё как раньше. Всё — как должно быть. Только внутри... колотилось.

"Я должен быть готов. Я обязан. Все ждут. Вся команда. Весь город."

Но он смотрел в пол и не мог избавиться от ощущения, что ему не хватает воздуха. Не из-за страха проиграть. Не из-за давления. Нет. Это был совсем другой мандраж. Глубокий. Призрачный. В груди — глухая пустота, которую не заполняет ни стадион, ни аплодисменты.

"Я хотел бы, чтобы ты увидела это. Моё возвращение. Не публика, не камеры. Только ты. Джо. Моя девочка с глазами цвета осени."

Он провёл рукой по лицу, откинулся назад, закрыл глаза.

"Ты бы улыбнулась, да? Сказала бы: «Я знала, что ты сможешь». Ты верила в меня, когда никто не верил. Даже я сам. А теперь... ты где-то там. В Лондоне. Может, на сцене. Может... с кем-то другим."

Дверь приоткрылась, к нему подошёл тренер:

— Ты готов?

Эван поднял глаза. Молчание. А потом коротко кивнул:

— Всегда.

Он встал. Медленно, спокойно. С каждым шагом сердце билось всё чаще. Гул арены пробивался сквозь стены. Где-то там — толпа. Тысячи глаз. Свет. Фанаты. Кричалки. Флеши камер.

"Они думают, что ждут возвращения звезды. Но я выхожу на лёд... не ради них."

Он поправил перчатки, выдохнул, закрыл глаза.

"Я выхожу ради тебя, Джо. Даже если ты никогда об этом не узнаешь."

Он направился к выходу.С каждым шагом — тишина внутри него становилась всё громче.
И только одна мысль звучала:

"Пусть ты не рядом. Но ты — внутри меня. И сегодня ты выйдешь на лёд вместе со мной."