Глава 3. Когда роза надевает маску
Тэхён медленно проводит пальцами по резьбе маски. Шероховатость древнего дерева под подушечками, будто прикосновение к тому времени. Это история о любви. Она уже в прошлом. Уголки рта шевелятся, но взгляд остаётся неподвижным, словно вторая маска, намертво приросшая к лицу.
— О-о? — мастер наклоняет голову, заставляя свет играть на резных узорах. — Кажется, тебе везёт. Это самая ценная маска из моей коллекции.
Пальцы чуть подрагивают, будто под кожей шевелится тысяча невидимых червей. Взгляд прилипает к парню, немигающий, остальные для него лишь тени, размытые силуэты, такие неважные.
«Наконец-то… Очередной человек, жаждущий большего, — проносится в голове, и в груди что-то ёкает, будто проголодавшийся зверь, учуявший кровь. — Давно я не питался энергией».
Ребята расходятся по салону, перебирая маски с перьями и блёстками, смеясь над страшными рожами. Но Чимин застывает на месте, скрестив руки. Тёмные глаза буравят Тэхёна, словно пытаются пронзить насквозь, спрятанной за сладковатой улыбкой.
«Что-то не так… — шепчет ему инстинкт, голос, знакомый каждому, кто хоть раз чувствовал на затылке холодное дыхание опасности. — Почему он смотрит на Чонгука, как голодный волк на добычу?»
Чонгук не отрывается от маски, пальцы скользят по гладкому дереву, ощущая каждый завиток резьбы, изгиб, будто бы читает слепую письменность, вырезанную кем-то давно.
— Дорогая? — бормочет танцор, не в силах отвести взгляд.
И правда, странная штука. Тёмное дерево, но резьба светится изнутри золотом, как будто в сердцевине тлеет крошечный огонёк. Но больше всего пугают глаза: пустые прорези, но стоит задержать на них взгляд, и кажется, они живые.
Ладони Чонгука покрываются влагой.
Тэхён наблюдает за ним, в уголках глаз прячется что-то хищное.
— Это первая маска, которую я изготовил, — улыбка дрожит, словно мышцы на мгновение забывают, как правильно её держать.
Слова повисают в воздухе, тяжёлые, как запах гниющих цветов.
— Говорят, первая маска мастера… исполняет желания. Её нельзя продать, только подарить тому, кто её заслуживает.
Чимин сжимает кулаки, но насмешливо хмыкает.
— Да ладно? — Пак резко шагает вперёд, заслоняя младшего. — Никто не раздаёт свои работы просто так.
Он уже в полушаге от Чонгука: плечо вперед, корпус напряжен, словно пружина, готовая сорваться. Будто сейчас толкнет его за спину, утащит прочь: подальше от этого места, от человека с глазами мошенника, от этой проклятой маски, что пахнет бедой.
Чонгук морщится и медленно опускает изделие на полку, но пальцы разжимаются нехотя, будто дерево прилипло к коже.
— Нет, это слишком… — бормочет он. — Я не могу её взять.
«Почему так тяжело отпустить? Будто… она не хочет, чтобы я бросал её?»
Тэхён стремительно подхватывает маску, движения резкие, почти неестественные, и он впихивает её обратно в руки Чонгука, словно боится, что тот передумает.
— Эх, какой ты серьёзный! — Тэхён смеётся. Но смех звучит неестественно громко, слишком натянуто. — Даже если не навсегда, примерить-то можно? Сейчас фестиваль, ей нужно «погулять».
Глаза Тэхёна сужаются, но голос звучит сладко: густо, липко, словно испорченный мёд:
— Это не покупка… просто аренда.
Чимин берёт Чонгука за локоть, его пальцы впиваются в ткань рукава.
— Эй, может, хватит? — шипит он. — Маска как маска. Пойдём найдём получше…
Но Чонгук уже подносит её к лицу.
«Тёплая… — мелькает у него в голове, и это последняя ясная мысль. — Как живая».
— Ладно… — шепчет, будто договариваясь с кем-то незримым. — Я буду твоим хозяином до конца фестиваля.
Щёлк.
Маска прилипает к коже без шнурков, становясь частью его плоти.
Чимин отшатывается, его глаза расширяются от ужаса.
— Чёрт! — вырывается у него. — Как она…
В зеркале лицо Чонгука, но искажённое: глаза горят чужим золотым светом, а губы расплываются в улыбке, которой у него никогда не было.
Тэхён смеётся наконец-то искренне, и в этом смехе что-то древнее, ликующее.
— Видишь? — шепчет мастер, и голос будто бы исходит не только от него, но и из дальнего угла заведения. — Она тебя выбрала.
Чонгук замирает, пальцы дрожат, едва касаясь поверхности маски. Она гладкая, но пульсирует и оживает, и от этого по спине пробегает холодок. «Словно срослась со мной», — мелькает, он чувствует странное притяжение, будто маска и правда хочет остаться с ним.
— Не волнуйся, её легко снять, — мастер улыбается, но не моргает. — Просто дёрни вниз… если сможешь. Внутри специальный липкий слой, поэтому может быть… непривычно.
«Непривычно?» Чонгук сжимает маску чуть крепче, она отвечает лёгким пульсирующим движением. У него разыгралось воображение?
— Это великолепно… — выдыхает, дрожа от предвкушения.
Пальцы впиваются в маску, бледнея в суставах. Перед внутренним взором вспыхивают живые картины: ослепительная сцена, раскалённый добела свет прожекторов, его тело, гибкое, послушное, совершенное в каждом движении. И лицо… Не его. Не просто грим, не мимолётный маскарад, а новое «я», слившееся с кожей навсегда.
Он почти физически ощущает, как маска прирастает к лицу идеально, как вторая кожа. Не сползёт в бешенном пируэте, не затруднит дыхание даже в аду самого изматывающего танца. Создана именно для него… Нет, будто она всегда была частью, просто ждала этого момента.
Губы сами растягиваются в улыбке под особенной маской мастера: широкой, неестественной, слишком идеальной. В груди вскипает странное чувство: смесь предвкушения и ужаса, как перед шагом в пропасть.
«Это будет… великолепно», — шепчет внутренний голос, и пальцы ещё сильнее сжимают драгоценную находку на лице.
Мастер удовлетворённо кивает.
— Я знал, что тебе понравится.
Остальные уже выбрали свои маски: причудливые, завораживающие, дышащие древней магией. Они столпились в углу, их перешёптывания похожи на шелест сухих листьев, а глаза горят нездоровым блеском, смесью азарта и почти детского восторга.
Деньги шуршат, падая на прилавок, один купюра за другой. Сумма давно перевалила за разумное, но кто здесь считает? В этом полумраке, пропитанном запахом старины и чего-то ещё, чего не назвать, обычные правила теряют силу.
Они уже пойманы.
Они уже согласны.
— Приходите в мой магазинчик в будущем, — говорит мастер, медленно собирая купюры с прилавка. Его пальцы, покрытые тонкими шрамами от старых порезов, будто невзначай задерживаются на одной из банкнот, словно проверяя подлинность.
Но глаза, тёмные, почти бездонные, скользят поверх голов остальных, останавливаясь только на одном.
— Чонгук…
Имя звучит как заклинание, и воздух в лавке на мгновение становится гуще.
— Не забудь про срок аренды.
В его голосе нет угрозы, только лёгкое, почти отеческое напоминание. Но почему-то по спине Чонгука пробегает дрожь. Разве маска теперь не его? Он уже представляет, как унесёт её навсегда. Но «срок аренды» звучит как предупреждение.
— Я… не забуду, — отвечает он, голос раздаётся тише, чем обычно.
Мастер кивает, довольный, и поворачивается к полкам, будто теряя к ним интерес.
А Чонгук трогает маску на лице. Она кажется теплее, чем должна быть.
И где-то в глубине магазина, за занавеской из бисера, слышится тихий, едва уловимый смешок.
Губы Чимина растянуты в вежливой улыбке, но пальцы впиваются в ладони так, что кровь вот-вот проступит сквозь кожу. «Словно встретились со жнецом. Вот что это за чувство», — шепчет внутренний голос, но он отмахивается от этой мысли. В конце концов, это всего лишь маска.
А Чонгук… Чонгук уже не может оторваться от отражения в витрине, где его лицо постепенно сливается с контурами маски.
— Я точно сюда вернусь, — обещает он, но звучит это скорее как клятва, данная самому себе.
Из глубины лавки, из-за бисерной занавески, слышится тихий смешок: кто-то там знает то, о чём и не догадывается Чонгук.
* * *
Репетиция танца всегда изматывает. Каждый раз, когда Чонгук выходит из зала, тело ноет от напряжения, мышцы горят, а в голове пульсирует одна мысль: «Ещё раз. Надо сделать это ещё раз». Но несмотря на усталость, он испытывает странный восторг от этого номера. Оказывается, танцевать, взаимодействуя с другими, очень весело.
Чонгук привык к сольным выступлениям, где не нужно подстраиваться под прочих. Но на таком мероприятии, как Венецианский маскарад, нет места одиночкам, только групповые номера, где каждый должен быть частью единого целого. И это… сложно.
Ему в пару достаётся невысокая девушка, явно новичок, без особого таланта к танцам. Она постоянно ошибается: то спотыкается, то не успевает за ритмом, то сталкивается с другими танцорами. Чонгук стискивает зубы и терпит: он понимает, что ему не могут дать в партнёры кого-то опытного. Здесь все распределены по уровню, и он сам пока что не дотягивает до профессионалов.
Именно поэтому он сгорает от зависти, глядя на таких, как Пак Чимин. Для Чонгука он не просто танцор. Он божество, воплотившееся в движении, недосягаемый идеал, застывший между взмахом руки и отточенным поворотом пятки. Любое его действие математически точное, каждое «па» безупречное. В нём живёт та самая уверенность, которой Чонгук так отчаянно ищет в себе. Но парадокс, за этим кажущимся высокомерием скрывается удивительная душа. Чимин остаётся после репетиций до последнего огня в зале, терпеливо разбирая связки с младшими. Пальцы мягко наставляют запястья, голос не знает раздражения, только тёплые поправки и ободряющие слова.
Как можно не восхищаться таким человеком?
Всё чаще взгляд Чонгука задерживается на Чимине дольше, чем нужно. И каждый раз предательское ускорение пульса, этот ком в горле, странное тепло, разливающееся по всему телу.
* * *
Темнота зала приглушена лишь тусклым светом пары ламп. Чонгук остаётся последним, только его призрак в зеркалах, бесконечно множащее усталость на усталость. Волосы слиплись от пота, дыхание сбито, мышцы горят огнём, а это про́клятое движение всё не получается.
Бросает взгляд на отражение, искажённое усилием, почти чужое. «Почему у него выходит так легко?» — мелькает мысль, и он яростно бьёт кулаком в пол, но тут же сжимает зубы, чтобы не закричать.
Тишина. Только его прерывистое дыхание и далёкий шум итальянского городка за окном. Он закрывает глаза, чувствуя, как злость смешивается с отчаянием. Но через секунду снова поднимается.
Ещё раз.
Последний раз.
Ещё один последний раз.
— Не собираешься спать?
Голос за спиной разрезает тишину, и Чонгук вздрагивает, будто пойманный на чём-то запретном. Он оборачивается, и время спотыкается.
В дверном проёме, окутанный мягким светом коридора, стоит Чимин. Руки скрещены на груди, но в его позе нет упрёка. Его взгляд скользит по Чонгуку медленно, почти осязаемо, и тому кажется, что старший видит гораздо больше, чем просто усталость: напряжённые плечи, застывшие в готовности к новому подходу, дрожь в пальцах, предательскую и неконтролируемую, влажную ткань футболки, прилипшую к спине, будто вторую кожу, и этот упрямый огонь в глазах, который не гаснет даже сейчас.
Чонгук замирает, чувствуя, как под этим взглядом кожа горит. Он хочет сказать что-то бодрое, беззаботное, но в горле пересыхает.
А Чимин лишь слегка приподнимает бровь, и в уголке губ теплится что-то невысказанное.
— Мне нужно больше практики, — глухо отвечает Чонгук, делая очередной поворот. Движение снова выглядит неровным.
Чимин молча подходит ближе, изучая его стойку.
— Твой центр… — он делает паузу, словно давая словам вес, — растворяется в движении. Корпус — это твой якорь, а ты позволяешь ему болтаться, как тряпичной кукле.
Его пальцы рисуют в воздухе невидимые линии:
— Расставь ноги шире здесь, представь, будто ты врастаешь корнями в пол. Это даст тебе… — его голос становится тише, почти шёпотом, — не просто баланс. Это даст тебе власть над хориографией.
Чонгук затаивает дыхание, повторяя движение с новой осознанностью. Каждая мышца напрягается в идеальной гармонии, будто наконец-то нашла своё предназначение. И тогда — о, это мгновение чистой магии — тело впервые за день совершает поворот абсолютно, безупречно правильно.
Зеркала ловят его распахнутые от удивления глаза и непроизвольную улыбку, такую искреннюю, что она освещает весь зал ярче любого софита.
— Получилось! — он не может сдержать улыбку и смотрит на кумира с нескрываемым обожанием.
Тот отвечает лёгкой усмешкой.
— Спасибо, старший!
— Иди спать, — Чимин похлопывает его по плечу. — Не хочу, чтобы завтра ты рухнул от переутомления.
С этими словами он выходит, оставляя Чонгука одного.
Тот ещё несколько минут стоит на месте, переваривая произошедшее.
«Неужели я влюбился?»
В голове роятся мысли, но тело требует отдыха. Чонгук выключает свет, закрывает дверь и идёт по коридору отеля. В номере его соседи уже видят третий сон.
Кидает взгляд на время. До подъёма четыре часа. В десять утра новая репетиция.
Нужно выспаться как следует.
Но, ложась в кровать, он понимает, что заснуть не сможет. Перед глазами всё ещё стоит улыбка Чимина.
Чонгук ворочается на слишком мягком гостиничном матрасе, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Потолок номера кажется ему бесконечно далёким, как и желанный сон. В темноте комнаты, освещённой лишь уличными фонарями из-за штор, внимание притягивает маска, брошенная на тумбочку. Лежит так, будто смотрит прямо на него: загадочная, манящая.
«Как же он странный…» — мысленно улыбается Чонгук, вспоминая мастера масок. Пальцы непроизвольно сжимают край подушки, когда в памяти всплывает образ мужчины: тонкие, почти женственные черты лица, но при этом твёрдый взгляд; длинные пальцы, бережно поправляющие маски на витрине; голос, звучавший как мёд…
Чонгук внезапно зарывается лицом в подушку, подавляя нелепый визг. «Опять! Опять я веду себя как дурачок!» — ругает он себя мысленно. Ему двадцать, а он стесняется и теряется при виде красивых людей, будто пятнадцатилетний подросток. Особенно когда они такие… такие… Он не находит подходящего слова. Сначала Чимин, а теперь…
«Ким Тэхён», — шепчет он в темноту, пробуя это имя на вкус. Оно кажется таким же изысканным, как и сам мастер. Чонгук представляет, как умелые руки создавали его маску, как художник вдруг улыбнулся, добавляя последние штрихи…
С внезапным порывом он тянется к предмету, пальцы дрожат от нетерпения. Дерево прилипает к разгорячённой коже лица. Мир сужается до узких прорезей для глаз. Вдруг становится легче дышать.
Глаза медленно закрываются. Последнее, что он видит перед сном: трещину на потолке, похожую на карту неизведанных земель. Дыхание выравнивается, тело наконец-то расслабляется.
«Завтра… — промелькивает последняя мысль, — завтра я буду другим… Я буду лучшим танцором в мире. Это моё желание».
И сон мягко накрывает его, готовясь исполнить сказанное.