• 21 глава •
От лица Киры:
_____________________________________
Очнулась от странного ощущения — будто всё тело принадлежало мне наполовину. Голова тяжёлая, будто кто-то придавил её к подушке. Свет больничной лампы резал глаза, хотя она даже не была включена полностью.
Первое движение — слабое. Второе — чуть увереннее.
И сразу чужое дыхание рядом. Чуть сбивчивое, слишком тихое.
— Кира?.. — Гриша поднял голову от того, что почти лежал на краю моей кровати, и взгляд у него был такой будто кто-то вырвал ему сердце.
Он сидел близко, локти на коленях, глаза красные, будто давно не спал.
— Ты меня слышишь? — голос дрогнул.
Я едва кивнула.
— Ты здесь… — выдохнула я, и голос прозвучал тонко, будто чужой.
— А куда мне ещё? — тихий смешок без улыбки.
— Ты вырубилась прямо на сцене. Я даже сказать не успел, ты… — он вздохнул и опустил голову, будто снова переживал момент, когда меня держал.
Я попыталась приподняться, и сразу по телу прошла волна слабости, но он осторожно подставил руку, помог опереться.
— Не вставай. Врач сказал, что давление, сердечная нагрузка, обезвоживание… и вообще ты упрямая. — Он смотрел тяжело, но не злой. Просто переживающий.
Я перевела дыхание.
— Как долго?.. — прошептала я.
— Полдня. Мы уже должны были ехать в Москву… — он замолчал, будто собирался с мыслями.
— Я перенёс концерт.
Я подняла взгляд резко, будто он сказал нечто невозможное.
— Ты… что?
— На две недели, — просто. Спокойно. Как будто перенести концерт на 12 тысяч человек — это ничего.
— Гриша… Ты не мог…
— Я мог. И сделал.
Он смотрел на меня прямо. Без пафоса. Без жалости.
— Пока ты не будешь в состоянии стоять на сцене — я не выйду. Всё. Точка.
Я почувствовала, как что-то внутри щёлкнуло — не боль, не страх.
Скорее признание того, что кто-то поставил меня выше всего остального.
— Ты очень хочешь быть в Москве, — он наклонился чуть ближе. — Я видел это. И если ты хочешь — я подожду.
Слёзы подошли неожиданно, тихо, без истерики. Просто переполнили.
Он не убрал руку, наоборот — немного сильнее накрыл мою ладонь своей.
— Никому пока не говори, ладно? — я прошептала.
— Не скажу. Даже если меня спросят.
— Даже если начнут давить? — я подняла глаза.
— Даже если отмена будет в новостях.
И будут писать, что я зазвездился, заболел, не приехал. Пусть пишут.
Он произнёс это спокойно, уверенно.
Я закрыла глаза на секунду, просто чтобы переварить всё.
— Мы поедем, когда ты скажешь, что готова, — он добавил тихо.
— Не когда врачи скажут. Когда ты.
Я едва улыбнулась.
— Спасибо.
— Не надо «спасибо». Просто выздоравливай.
Он опустился обратно на стул рядом, положив голову на край кровати, будто снова собирался уснуть.
И я впервые за всё время почувствовала себя не просто частью команды, не человеком, который «должен выдержать», а тем, кого действительно ждут.
От меня зависнула сцена.
А он — взял и остановил время.
И, кажется… я впервые не боялась.
От лица Гриши:
_____________________________________
В больнице было тихо. Как будто время растянулось, а тур, автобусы, сцены, прожекторы — всё осталось за дверью.
Кира лежала в палате, уже сидела, уже не такая бледная. Но всё равно… слабая. И почему-то очень спокойная.
— Тебе нравятся эти стены, да? — усмехаюсь, присаживаясь на край кушетки.
— Очень вдохновляющее место.
Она скривилась.
— Обожаю. Особенно когда вечно говорят, что «нужно прекратить сцену».
Я вижу — она слышала это тысячу раз. И всё равно каждый раз будто в рёбра.
Когда врач принес снова пару негативных комментарив после чего ушёл, она опёрлась о подушку и тихо сказала:
— Иногда кажется, что у меня на сцене счёт идёт не за успех… а за время.
Я молчу, хотя внутри всё кипит.
Пододвигаюсь ближе.
— Ты сама выбрала эту гонку, да? — говорю мягко.
— Да. И я знала, что это не навсегда.
Мы молчим.
Через пару часов её наконец выписывают. Я стою рядом, жду бумаги, забираю пакет с лекарствами, хотя она уверяла, что всё унесёт сама.
— Гриша, я не ребёнок, — бурчит она.
— Согласен. Но ведёшь себя как ребёнок. Поэтому пакет у меня, — улыбаюсь.
Она надувается, но молчит. Значит, не спорит.
Мы выходим из больницы — вечер холодный, воздух будто резкий.
И вдруг она спрашивает:
— А почему ты не злишься?
— На что?
— Ну… на меня. На то, что всё из-за меня остановилось. Тур, новости, люди ждут, город ждёт…
Останавливаюсь прямо на ступеньках. Она чуть опережает меня, оборачивается.
— Злился, — честно говорю.
— Очень жёстко в первые двадцать минут.
Она удивлённо поднимает брови.
— Гриша…
— Но потом… — пожимаю плечами.
— Ты лежала на сцене, и я видел, как тебя просто выключило. И понял, что ты на это не плюнула. Ты не еле тащилась — ты боролась.
Она смотрит вниз.
— Ты держалась сильнее меня.
— Сильнее любого, кого я видел.
— И если ты так цепляешься за сцену… значит, она для тебя не просто работа.
Она выдыхает медленно.
— Пока у меня есть возможность танцевать — я буду. Даже если это страшно.
— Вот именно.
И если ты продолжаешь, значит, я не имею права злиться.
Она усмехается.
— Но жёстко было, да?
— Очень.
— Но я смирился.
Она тихо-тихо улыбается. Вроде благодарно.
Вроде просто приняла.
***
В автобусе ночью она снова засыпает рядом. Не на плече, не специально — просто так вышло.
Голова чуть наклонена, дыхание неровное, но спокойное.
И я ловлю себя на мысле:
«Сцена — это не то, где мы выступаем.
Это то, что держит её живой».
Смотрю на её запястье, где под кожей мерцал тонкий, почти срывистый пульс.
Пульс сцены.
Неудобный. Опасный.
Но настоящий.
И вдруг понимаю — я хочу успеть услышать его как можно дольше.
Не как артист.
Не как тот, кто вывел танцоров на тур.
А как человек, который впервые увидел, что сцена — это не громко.
Это хрупко.
И если она снова выйдет туда — я буду рядом.
Всегда сбоку.
Всегда первым, кто заметит, если ей станет плохо.
***
Мы уже в дороге. Москва впереди.
И впервые это не просто место, где ждут концерт.
Это точка, где она снова поднимется.
И, возможно…
точка, где между нами что-то изменится окончательно.
***
Москва встретила шумно — как будто сама столица решила, что финалу положено звучать громко.
На вокзале уже толпились наши, махали руками, кто-то снимал сториз.
— Ура, вернулись герои! — кричит Илья.
— И героиня, — подмигивает Полина.
И уже все смотрят на меня и на Киру.
Открыто. Даже слишком.
— Мы просто рядом идём, — бурчу.
— Конечно, конечно, — отвечает Матвей с улыбкой «мы знаем».
Я рукой придерживаю её рюкзак, потому что она его перекинула как-то криво, и одного движения достаточно, чтобы ребята начинают хихикать.
— Так, хватит, — говорю.
— Ведите себя прилично хотя бы до зала.
Кира фыркает, будто ей смешно, и делает вид, что совершенно не замечает подколов — но она замечает, я вижу по тому, как уголок губ дрогнул.
***
Зал в Москве огромный, высокий потолок, сцена, которая кажется бесконечной.
Это финал.
И все сразу понимают это.
Тренировка начинается как обычно: разминка, связки, повтор. Она старается держаться, но я вижу — быстро устает.
Смотрю, как она останавливается на секунду, будто ищет воздух.
И я решаю:
— Всё, стоп.
— Почему? — почти хором спрашивают.
— Потому что мне нужно забрать Киру.
Она испуганно смотрит:
— Что значит «забрать»?
— Вот так.
Беру её за руку и веду. Без пафоса, просто естественно.
Ребята только переглядываются:
— Ну всё… точно намечается.
— Так и начнём отмечать заранее.
Слышу, но не реагирую.
***
Мы выбегаем из зала, через парковку, сворачиваем во двор. Там есть небольшой сквер — удивительно тихий, будто не Москва вокруг, а другой город.
— Гриша, ты с ума сошёл, нам завтра концерт!
— Да. А сегодня воздух.
— Какие аргументы.
— Лучшие.
Мы садимся на лавку.
Ни лишних людей, ни камер, ни репетиций, ни шума.
Она расслабляет плечи.
— Ты знаешь, я переживаю, — говорит тихо, будто в руки.
— Последний концерт… Это ведь самая нагрузка.
— Не самая.
— Самая — это когда ты молчишь о своих проблемах.
Она хмурится, отводит взгляд.
— Я просто не хочу, чтобы всё снова сорвалось из-за меня.
— Не сорвётся.
И тут я выдохнул то решение, которое держал в голове два дня:
— Ты не выходишь на все треки.
Она сразу — взгляд резкий, будто я ударил.
— Гриша…
— Нет.
— Или так, или ты не выходишь вообще.
Тишина.
Она сводит пальцы в замок, нервно крутит кольцо:
— На каких выхожу?
— На тех, где тебя больше всего ждут.
— Где ты нужна.
— И где танец не убивает тебя.
Она хмурится:
— Но это будет видно.
— А я скажу, что так и было задумано.
— Что финальный концерт сделан иначе, и на некоторых треках ты выходишь соло-группами.
Она тихо смеётся:
— Ты серьёзно сейчас собираешься переписать смысл шоу ради меня?
— Я уже перенёс концерт ради тебя, ты забыла?
Она замолкает.
Встряхивает волосы, смотрит на верхушки деревьев — будто там будущее написано.
— Ты вернёшься туда, — говорю мягко.
— Не чтобы доказать что можешь умирать на сцене.
— А чтобы доказать, что можешь выходить правильно.
Она смотрит на меня — долго, честно.
— Спасибо.
И это звучит… не как благодарность за помощь.
А как признание в доверии.
Я чуть касаюсь её руки — не перехватывая, не удерживая. Просто касание.
Она не отдёргивает.
***
Когда мы возвращаемся в зал — ребята уже разминаются.
— Ну что, вы там объяснились? — спрашивает Артём.
— Мы решили, — спокойно отвечаю, — что завтра она выходит не на весь сет.
Они переглядываются, но никто не спорит.
— Как скажешь, — кивает Илья.
— Главное — живыми дойти.
Кира тихо улыбается.
Я чувствую, что все сделано правильно.
И впервые за всё время тур звучит иначе.
Не как гонка.
Не как выживание.
А как финальный удар пульса перед затяжной нотой.
Пульс сцены.
Который она услышит.
И который я уже не собираюсь отпускать.
***
Вечер перед последним концертом всегда странный — будто мир становится тише, будто звуки намеренно приглушают перед громким размахом финала.
В отеле уже почти всё стихло: коридоры пустые, двери закрыты, свет приглушенный.
Лёха и я сидим внизу в холле — документы на коленях, список выходов, правки по свету.
— Настя на втором треке выходит точно? — спрашивает он.
— Да.
— А Кира, как договорились — на четыре?
Я киваю.
— Жаль, — Лёха выдыхает. — Она так горит сценой, что хочется дать ей весь сет.
— Я знаю, — отвечаю. — Но сейчас нельзя.
А потом он смотрит на меня как-то уже не деловым взглядом:
— Ты вообще понимаешь, что она у тебя под кожей сидит?
Я поднимаю бровь:
— В каком смысле?
— В прямом. — Он усмехается. — Ты на неё смотришь иначе.
— Лёх, ты придумываешь.
— Конечно. Это мне показалось, — он театрально поднимает руки. — Тебя ни разу за последние три дня не было рядом с ней. Вообще нет.
Я смеюсь.
— Ты смешной.
— Я реалист. И я вижу: она для тебя не просто танцор.
И в этот момент, абсолютно не вовремя, я замечаю движение у лестницы.
Она стоит почти у поворота, но не полностью — видно часть её профиля, руки, которые она прячет за спину.
Слишком узнаваемо.
Кира подслушивает.
И когда я смотрю в её сторону — она резко отдергивается и исчезает.
Как будто её ветром унесло.
Я усмехаюсь.
Лёха хмыкает:
— Ты понимаешь, что она всё услышала?
— Понимаю.
— И? Ты не будешь ничего объяснять?
— А зачем? Я знаю её.
Ей нужно убежать, испугаться своей эмоции, и спрятаться под одеяло.
Пусть.
***
Через двадцать минут я поднимаюсь наверх.
Стою у её двери.
Секунда.
Две.
Стук.
Она открывает почти сразу — будто стояла рядом.
— Ты знала, что подслушивать не очень красиво? — говорю тихо, будто смеюсь над её попыткой быть незаметной.
— Я не подслушивала, — отвечает она мгновенно, слишком быстро, слишком громко.
А потом глаза вниз:
— Я просто… проходила.
— Ага.
Я наклоняю голову.
— Мимо документов, мимо разговора, мимо того места, где ты стояла десять секунд.
Она не выдерживает и тихо выдыхает:
— Ладно. Подслушала.
Но случайно.
— Случайно стояла неподвижно?
— Случайно?
Она краснеет.
Настоящим, живым румянцем.
И мне смешно, но и почему-то тепло.
— Короче, — говорю, мягче.
— Забей.
Она поднимает взгляд, удивлённая:
— В смысле "забей"?
— В том смысле, что я не пришёл ругаться.
И не объяснять.
Я пришёл потому что знаю — если бы ты осталась одна, ты бы за это время успела: придумать пять катастроф, умереть мысленно дважды и решить, что весь концерт рухнет.
Она молчит.
И понимаю — попал точно в точку.
— Я бы не стала…
— Стала бы. — усмехаюсь. — Ты же Кира.
Её губы дрогнули.
— Всё будет нормально, — говорю уже спокойно.
— Завтра не надо быть идеальной.
Только настоящей.
Она слушает и как будто чуть расслабляется.
— Гриша…
— Что?
— Ты… правда не злишься?
— Если бы злился — не стоял бы у твоей двери, — честно отвечаю.
Она хмурится на секунду, но мягко:
— Спасибо.
— Иди спать.
— Завтра большой день.
Она кивает.
Но не закрывает дверь сразу.
Стоит.
Смотрит.
Как будто что-то ещё хочет сказать.
Но не может.
Я не тороплю.
И когда она всё-таки шепчет:
— Мне спокойнее, когда ты рядом…
мне приходится выдыхать дольше, чем обычно.
— Тогда хорошо, что я рядом, — отвечаю тихо.
Без пафоса.
Без уточнений.
Просто честно.
— Спокойной ночи, Кир.
— Спокойной, Гриша.
Дверь закрывается тихо.
Но ощущение, будто конец уже не тот.
Не одинаковый.
Не как всегда.
Что-то действительно меняется.
Уже необратимо.
_____________________________________
Chanel: t.me/repvattpad2