18
Понемногу ком в горле рассасывается, хотя осадок остаётся, и ты решаешь пойти домой, потому что всё равно в таком виде лучше не появляться перед мужем.
День сегодня чересчур падкий на эмоциональные конфузы, нужно всё бесстрастно обдумать, чтобы разобраться с происходящим объективно.
Ты точно видела, что он обнимал её, хотя насчёт поцелуя не уверена. Что только не увидишь со второго этажа с твоим зрением, ситуация может быть не такой, как кажется.
Стыдно. Опять стыдно. Поддалась чувствам и закатила истерику самой себе, молодчинка! Нужно было ведь нормально обдумать, прежде чем закрываться в туалете, превращаясь в крокодила. А ещё пугает собственная реакция. Намджун действительно настолько важен? Неужели успел обзавестись твоим доверием? Когда ты признала, что без парня многое теряет смысл?..
— Вы так искусно научились меня игнорировать, или всё же вы погружены в собственные мысли настолько, что я стал бесцветным? — мелодичный голос останавливает у входа в дом.
Пак Чимин не тот человек, с которым ты бы желала встретиться за сегодня ещё хотя бы раз, зато он тот, кто безошибочно угадывает момент, когда можно появиться и застать тебя слабой, сломленной, запутавшейся.
— Я не настроена на ваши шутки, — наклоняешь голову, желая скрыться поскорее в недрах подъезда.
— Сегодня могу не шутить. Что-то случилось, Т/и? — оглядываешь парня с ног до головы. Он вообще умеет не шутить?
Возможно, видно, что день и вправду прошёлся прямо по твоей спине, оставляя следы от железных колёс на коже, они там въелись гарью и смрадом города, чёрным мазутом легли между лопаток, въелись выхлопными газами в лёгкие и отпечатались нецензурными ругательствами со стен домов. Ты будто полностью разорена ментально, того и гляди — обрушишься, хуже взорванной многоэтажки.
Вздыхаешь и сдаёшься, ибо хочется закончить скорее со всей этой чепухой.
— Всё равно хотела с тобой поговорить, давай сейчас, — машешь очень по-хозяйски в сторону от двери, потом почему-то опускаешь глаза на ноги и застываешь.
— Вы в порядке, мисс Т/и? — голос «преследователя» тревожный, у кого-то проблемы с концентрацией, похоже.
Сбрасываешь туфли и идёшь босиком по сочно-зелёному газону к детской площадке, слыша, как Чимин стопорится, не понимая, как себя повести. Вероятно, он тоже решил снять туфли.
— Проблемы на работе?
— Проблемы из-за вас, — резко останавливаешься, а прохладный ветерок обнимает женские ножки, собираются тучи, грядёт паршивый вечер. — Оставьте меня, пожалуйста, в покое, — впервые смотришь на него так решительно, задирая подбородок, с некой вселенской усталостью, отражающейся в зрачках.
Это не просьба, почти мольба, которая, того и гляди, превратится в приказ.
— Так надоедаю? — парень усмехается, поднимая руку к своему затылку, словно готовится встать в специальную позу, сейчас появится фотограф, и начнётся фотосессия.
— Будто не догадываетесь, — даже смеёшься немного его дурачеству. — Может, если бы вы не были бабником, а я бы не была замужем, мы бы и могли стать друзьями, в чём я сильно сомневаюсь. Не в этой жизни точно, — стараешься твёрдо говорить, убеждая собеседника, однако тот хватает твою руку и делает шаг навстречу.
— Откуда вы знаете, что я бабник? — открываешь рот, однако тебе не позволяют высказаться. — Верите слухам? И это в наше-то время, Т/и? Не стоит меня разочаровывать. Да и чего стоит ваш брак с будущим президентом MONO? Есть у него хоть какая-то цена? — парень напирает, у Пака удивительная способность заставлять слушать себя, что абсолютно невозможно игнорировать его слова.
— Она огромна, — произносишь сдавленно, вырывая ладонь из чужой хватки, не представляя, как дальше вести разговор.
За Чимином солнце красиво ложится золотом на окна многоэтажки, цикады поют не так громко, скоро и вовсе они заснут, парочка только осталась. Деревья готовятся к встрече с зимой, что здесь далеко не сурова, но достаточно холодна.
— Я не о деньгах…
— И я не о деньгах, — оглядываешься, ища, куда бы можно присесть, останавливаешься на маленькой качели и бредёшь к ней.
— Вы уверены? В конце концов… — снова перебиваешь Пака, доставляя ему тем огромнейшее неудовольствие.
— Я уверена, поэтому прошу вас исчезнуть из моей жизни. Вы в ней пятое колесо.
— А если недостающая шестерёнка? Шестерёнка, что развернёт всё так, как оно должно быть? — ты устала, измотана и практически не имеешь сил для споров, поэтому решаешь дать выговориться мужчине. — Вы молодая, красивая девушка, оказавшаяся замужем в двадцать лет за нелюбимым мужчиной, вынужденная бросить вся и всё ради будущей семьи и компании, но это несправедливо, вам так не кажется? Вы можете сказать, что он любимый, а про себя замените это слово другими: «красивый», «умный», «внимательный», однако это всё не тоже, что и «любимый». Убеждены ли вы на сто процентов, что он любимый? — тебе не нравятся речи парня, встаёшь, дабы остановить его, черты женского лица заостряются, губы дрожат, но Пак успевает заговорить быстрее. — Или вы надеетесь, что Намджун действительно влюбился в вас? Это возможно, в конце концов, вы живёте вместе, столько времени проводите рядом, да он ещё и из тех, кто принимает порой «удобное» за «желанное», уж я-то уже сталкивался с господином Кимом. Вы можете сказать, что на сто процентов желанны, а не удобны для него?
Пак Чимин — ядовитый цветок, отравляющий понемногу своим запахом, по чуть-чуть разрушая ту хрупкую стену, которую ты возводила вокруг вашей с Кимом стены. Он хочет удушить тебя, а после разрушить красивый хрусталь. Или же просто проверить, разрушится ли он.
— Шестерёнка? — тебя смешит этот разговор. — Я не верю в судьбу, увольте. Так что можете знать обо мне или Намджуне? Что вы знаете о нас? — цепляешься в стойку качели, Чимин озвучивает всё то, о чём сама думала.
Когда собственные мысли, от них можно отмахнуться, но от чужих слов так просто не увернуться.
— Ничего, — парень тут же переходит с грудного заверявшего в собственной правоте звука на более высокий, легкомысленный тон. Словно даёт совет, к которому твоё полное право — прислушиваться, или нет. — Зато знаю, вы не уверены, сколько бы не старались мне говорить обратное. Ваш муж — ваш первый любовник, не так ли? Тогда как вы можете быть уверенной? Вы поймёте это через пару лет, когда охладеете, а сейчас для вас всё в новинку, в розовых тонах и красках. Сравнивать-то не с чем, вы сами себя зарываете молодой непонятно в чём, Т/И, — как будто переживает и думает о твоём благополучии. Нелепица.
— А я и не хочу ни с чем сравнивать, меня всё устраивает, — голос дрожит предательски, рука вцепляется ещё сильнее. Этот чёрт залез под корку сознания и достал от туда всё то, что болело.
— Не врите мне, Т/и, и не бойтесь, а после можете даже ударить, если всё ещё будете уверены, — не понимаешь, о чём говорит мужчина, пока он не наклоняется и не прижимается всем телом, захватывая твои губы в плен.
Ты потрясена, будто только что молния ударила в макушку, а Чимин пользуется, обхватывает талию и углубляет поцелуй, размазывая по языку вкус его гигиенички и мятной жвачки. Первая капля дождя падает на руку, где-то на фоне звук проезжающей машины. Нет, останавливающейся. Качели со скрипом продолжают немного покачиваться, ногам приятно ощущать прохладную землю, ветер добирается до шеи.
Хлопок двери машины, электроны покидают тело, отталкиваешь мужчину и зло прожигаешь его лицо взглядом, а он почему-то улыбается. Сзади. Что-то сзади.
Переводишь взгляд, встречаясь с отрезвляющими авантюриновыми глазами, сжимаешь железо сильнее, а он смотрим на тебя, как в том видении. Намджун глядит, словно на чужую.
***
Вы всё то время танцевали на хрупкой поверхности босиком. Стоял красивый звон, и вы забылись, поддались ему, стали прыгать бесстрашно, шаги шире и голоса громче. Стекло под ногами задрожало, наполняя пространство прекрасной вибрацией, но ты и Намджун не испугались почти, продолжили языческие пляски во имя собственных чувств.
Прозрачная поверхность начала трескаться, оба замерли, однако было поздно. Треск закрался в каждую клеточку тела, пришлось ощущать его не только ушами, мышцы ног, рук, сердца — всё трещало, готовясь взорваться. Отлетевшие осколки прошлись прямо по ногам, полосуя их в красный. Боль прижимала к разбитой поверхности, крик не вырывался из горла, а каждый новый шаг отдавался вбитыми в ноги мельчайшими кусочками стекла.
Между тобой и ним — километры, музыка вновь звучит. Танцуйте.
Ни одной эмоции, сжатые губы. Нет слов, чтобы описать, как Намджун потускнел в мгновение. Плечи опустились, смотрит прямо на тебя, пока ловишь воздух ртом, хочешь закричать, остановить крутящуюся планету. Что дальше — страшно даже представить, когда он так улыбается, облизывая тёмные губы, опускает руки к брюкам. Оглядывается вокруг, единственное его желание — ударить со всей силы по машине и тоже закричать, надрывая связки.
Ждёте, делаешь шаг навстречу, мужчина качает головой. Вы поменялись местами, теперь ты тот самый человек у аппарата искусственного дыхания, тот, кого он бы желал забыть.
Именно сейчас нужно к мужчине бежать, объяснять, не позволять нелепости лечь между вами обрывом, необходимо умолять выслушать себя, позже всё остальное. Убедить, объяснить, разрешить, а ноги будто кто-то прибил гвоздями к земле.
Ким отворачивается, сбоку ты видишь, как сильно парень сжимает челюсть, садится в машину, и ты возвращаешь себе способность двигаться. Срываешься с места, а мужчина газует, через секунду кажется, что на резком повороте он врежется в ограждение, скрипишь, не управляя собственным голосом, переживая то, что может случиться в лучших красках: столкновение, писк, крик.
Намджун уворачивается и выезжает со двора.
Оступаешься, падая, тут же вскакиваешь, не замечая разодранный локоть, которым неудачно приложилась. Хочешь опять бежать, потому что так надо. Надо его остановить, всё не может закончиться столь глупо. Вы же не как все, вы за рамками, тут не подходят шаблоны!
— Остановись, — Чимин хватает за руку, твоё сбившееся дыхание не позволяет смотреть на мир нормально. — Ты не догонишь его, не глупи, — пытается вразумить, видя, как потихоньку всё в тебе погибает, как в глазах застыли слёзы, а тело дрожит.
Всего пара минут прошла, но Сон Т/и изменилась на его глазах, к той усталости, что была, добавилось страдание какое-то нечеловеческое и сожалений гора. Еле держишься на ногах, не замечая, как весь вес переносишь на мужчину, кусаешь губы и не сдерживаешь слёз более.
Смотришь на парня сквозь поволоку, отмечая краем сознания — он чувствует вину. Правильно, а что ещё он должен чувствовать? Осознаёшь это и смотришь на Пака совсем по-другому, зло, будто никогда не простишь уже. Наверное, это правда. Ты вообще не из тех, кто умеет прощать.
— Из-за тебя, — голос ломается, становится чужим, противным. — Ненавижу вас! Всех ненавижу! — ударяешь беспощадно в грудь Чимина, давишь хлюпающие звуки внутри. — Зачем лезете?! Зачем?! Неужели я и этого не заслужила?! — кричишь, весь двор, наверное, слышит, а мужчина склоняет голову, немного смущаясь. Сама боишься себя, своих слов и той бури, заклокотавшей внутри, однако она должны вылиться в словах, иначе зальёт лёгкие, и ты захлебнёшься. — В психологи, что ли, заделался? Ты журналист, вот и будь им, а душу мою не надо ковырять! — ругаешь парня, а хочешь себя. Ибо сама повела себя, как амёба, не старалась быть сильной и независимой, непоколебимой. Так быстро руки опустила, что это и сопротивлением-то назвать нельзя.
Отходишь назад, замолкая, всё ещё качаешься, проводя рукой по лицу. Дома и площадка бегут перед глазами каруселью. Если есть точка невозврата, после которой пары уже не сходятся, вы с Намджуном только что достигли её, да?
Пак молчит, ему ведь нечего тебе сказать. С правдой не поспорить, опускает голову ещё ниже и напрягает все мышцы тела. Чимин жил так всегда — в своё полное удовольствие, делал, что желал, добивался, кого желал. Он не собирался целовать тебя перед Намджуном, просто поддался желанию испытать жену Кима, проверить на прочность. Как дальше себя поведёшь, что скажешь, сможешь ли ещё отпираться.
Мужчина неплохой и нехороший, как множество людей — серый, просто тебе пока посчастливилось лишь нелучшую из его сторон увидеть. Он не великий злодей, обычный шалопай, который ещё не знает, скорее всего, что за эта болезнь сердца, не может встать на твоё место и всё верно оценить. Для него многое в жизни — практически игра, незамысловатая, без намеченного итога, доставляющая удовольствие в реальности. А что дальше? Непонятно.
— Уверена ли? Уверена? Да не уверена я, только мне и незачем, — голос понижается почти до шёпота. Произносить подобное страшно, но быть трусихой больше не хочется от слова совсем, надо хотя бы самой для себя признать. Ты долго отпиралась, сражалась, можно в этот раз и сдаться, поднимая голову и цепляясь руками за юбку. — Потому что я его люблю. Люблю, и не тебе судить, знать ли мне, что такое любовь, — заветные слова срываются, повисают камнем на шее, дальше — хуже, но ты сама выбрала путь. — Это моя жизнь! Мои правила! Мои чувства… — захлёбываешься в слезах снова, нужна пара минут, дабы успокоиться и хотя бы сквозь них говорить.
Сколько же понадобилось времени, чтобы ты осознала. Чтобы признала, правильнее будет сказать. Давно чувствовала, как он занял приоритетную нишу в твоей жизни, особенную, что лишь для одного человека предназначена, а сказала вслух только теперь. Тяжело говорить вслух о собственной слабости, но оно того стоит. Камень хоть и повис на шее обязательством, зато путы на ногах развязались.
Развязались и упали на стекло с грохотом почему-то, новые осколки, новые раны.
— Может, мне и двадцать, однако я точно знаю, как важен этот мужчина для меня. Я люблю своего мужа. В отличие от вас, мне этого достаточно, а вам стоит тоже полюбить кого-то, чтобы понять меня, — подходишь к мужчине вплотную и уже шёпотом произносишь следующие слова. — Желаю, чтобы вы страдали из-за любви, страдайте так сильно, как только может человек с разбитым сердцем. Страдайте, — смотришь последний раз на Чимина презрительно и бредёшь к дому, позабыв о туфлях.
Для тебя всё решилось, только не поздно ли?