27 часть
Прошло три недели. Оливия растёт не по дням, а по часам. Сегодня у Егора акустический концерт — важный, камерный, для самых преданных фанатов. Он уехал с утра на последние репетиции и звукоcheck.
Мы с Оливией провели весь день вместе. Она сегодня была солнечным зайчиком — постоянно улыбалась, лопотала что-то на своём языке, хватала меня за пальцы. Казалось, чувствовала, что вечером будет что-то особенное.
К семи я начала собираться. Надела свои самые удачные чёрные джинсы и тёмно-синюю кофточку.
Оливию нарядила в крошечный белый костюмчик-кимоно с заячьими ушками на капюшоне. Мы были готовы.
Зал был большим, уютным. Народ шумел в ожидании. Мы с Оливией прошли за кулисы, но Егор, уже настроенный и собранный, он обнял нас и крепко поцеловать меня в губы.
— Не волнуйся, — прошептал он мне на ухо. — Всё будет идеально как всегда.
Перед самым выходом он сам проверил, как сидят на Оливии специальные детские шумозащитные наушники — розовые, почти как аксессуар к её костюмчику.
Концерт начался. Я сидела в первом ряду с дочкой на руках. Он вышел под бурные аплодисменты, сел на табурет. Свет приглушили, оставив только тёплый луч на нём. Он начал петь. Его голос в акустике звучал особенно пронзительно и нежно. Оливия, к моему удивлению, сидела как заворожённая, уставившись большими глазами на сцену, где сидел её папа. Наушники делали своё дело — громкие звуки доносились до неё приглушённо, но мелодия была слышна.
Он пел свои старые песни, что-то новое. Иногда его взгляд находил нас в полутьме зала, и он улыбался — не сценической улыбкой, а той, самой настоящей, домашней.
И вот, перебирая струны, он сделал паузу.
— Следующая песня… она — для самого главного человека в моей жизни. Вернее, для самой маленькой, но уже самой главной.
Сердце у меня ёкнуло. Я знала, о чём он. Он несколько раз напевал эту мелодию дома, качая Оливию на руках.
Зазвучали первые аккорды «Папиной дочки». Нежные, колыбельные. И тогда он посмотрел прямо на меня и кивнул.
Я, прижимая к себе Оливию, поднялась со своего места и направилась к сцене. Фанаты, сидевшие рядом, ахнули, начали умилённо шептаться. Кто-то из охраны подал мне руку, помог подняться по ступенькам.
Я вышла под свет софитов, держа нашу белую, как облачко, дочь. В зале повисла тишина, а потом раздались сдержанные, тронутые аплодисменты. Егор не встал. Он просто подвинулся на табурете, дав мне место присесть рядом, на краешек.
И запел. Смотрел не в зал, а на неё. На её серьёзное личико. Он пел, а я тихо покачивала Оливию в такт музыке. Она улыбалась, глядя на его знакомое лицо так близко, и махала своей крошечной ручкой.
В припеве, где были слова
«Она папина дочка, точно
В моем сердце прочно она
Папина дочка, и я
Люблю ее, точка, точка
Она папина дочка, точно
В моем сердце прочно она
Папина дочка, и я
Люблю ее, точка»,
он наклонился к ней и стал петь совсем тихо, почти в сторону её наушника, будто посвящая эти строки только ей одной. А потом поднял глаза на меня, и в его взгляде было всё: благодарность, любовь, бесконечная нежность.
Когда последний аккорд отзвучал, в зале несколько секунд царила полная тишина. А потом её разорвали овации, крики, слёзы. Егор наконец встал, но не для поклона. Он осторожно взял у меня Оливию на руки, прижал к себе, и они так стояли вдвоём под софитами — оба в белом. Он поднял её маленькую ручку и помахал ею залу. Это был самый громкий, самый искренний успех в его карьере.
Спустившись за кулисы, он ещё долго не отпускал её из объятий, целуя то в макушку, то в нос.
— Видела? — бормотал он, обращаясь ко мне, с сияющими глазами. — Она не испугалась. Она слушала.
— Конечно, слушала, — улыбнулась я, поправляя его взъерошенные от наушников волосы у Оливии. — Это же её песня.
— Наша песня, — поправил он и, одной рукой держа дочь, другой притянул меня, заключив в семейные объятия. И в этом шумном мире за кулисами, пахнущем аппаратурой и чужими голосами, было наше маленькое, абсолютно тихое и бесконечно счастливое островное государство из трёх человек.
Когда люди ушли, Егор сфоткался с командой и мы ехали домой
