22 часть
Через неделю
Утро началось плохо. Оливия капризничала, брала грудь и бросала, плача. Я сидела с ней на диване, пытаясь успокоить, а сама чувствовала, как внутри всё закипает от усталости и какого-то глухого одиночества. В дверях появился Егор, уже одетый, с ключами в руке.
— Всё, я поехал. Сегодня может затянуться, — сказал он, направляясь к выходу, даже не подойдя ближе.
И это стало последней каплей.
— Ты куда? — спросила я, и голос прозвучал резче, чем я хотела.
— На студию. Я же вчера говорил. Альбом не дописан, дедлайны.
— А мы? Мы для тебя тоже дедлайн? — я поправила сорочку, прикрывая грудь, чувствуя, как дрожат руки.
Он остановился, обернулся. Лицо было уставшим и сразу напряжённым.
— Не начинай, пожалуйста. Я не отдыхаю, я работаю. На нас.
— На нас? Ты бываешь дома только чтобы поспать и сменить подгузник! Я одна целыми днями! Мне даже в душ сходить страшно, потому что она может заплакать, а помочь некому!
— Я делаю всё, что могу! — его голос повысился, он сделал шаг ко мне. — Ты думаешь, мне легко? Я разрываюсь!
— А мне легко?! — я почти крикнула, и Оливия вздрогнула у меня на руках, начиная хныкать. Я тут же прижала её к себе, зашипев уже на него: — Видишь? Она уже чувствует, что мы ссоримся. Из-за чего? Из-за того, что её папа не может выделить нам один вечер? Одну прогулку вместе?
Он сжал кулаки, челюсть напряглась.
— Ты прекрасно понимаешь, что сейчас самый важный момент в моей карьере. Если я сейчас всё упущу…
— Если ты сейчас всё упустишь здесь, с нами, — перебила я, и слёзы наконец выступили предательски, — потом никакая карьера это не исправит. Она растёт каждый день. А ты её не видишь.
Он молчал секунду, смотря в пол. Потом поднял на меня взгляд. В его глазах было непонимание и злость.
— И что ты хочешь? Чтобы я всё бросил? Сидел дома? А кто будет оплачивать эту квартиру, эту клинику, эти памперсы?
— Я хочу, чтобы ты был мужем и отцом, а не инвестором! — выпалила я. — Я устала быть одной. Мне нужна твоя помощь. Мне нужно, чтобы ты просто был рядом, а не кошельком с ногами!
Его лицо исказилось от обиды.
— Кошельком с ногами? Серьёзно? Вот как ты всё это видишь?
— Я вижу, что ты ставишь всё выше нас. Музыка, студия, эти бесконечные стримы… А мы — по графику, между делом.
Он резко вздохнул, провёл рукой по лицу.
— Я не могу сейчас с тобой спорить. У меня сегодня запись. Я не могу всё отменить.
— Конечно, не можешь, — сказала я тихо, опуская глаза на дочь, которая теперь тихо сопела у меня на груди. — Никогда не можешь.
Он постоял ещё мгновение, будто ожидая, что я что-то скажу. Но я просто качала Оливию, отворачиваясь.
— Хорошо. Поговорим вечером, — глухо произнёс он.
— Не жди, что я буду бодрая и весёлая «вечером». У меня тоже есть свой лимит.
Дверь закрылась не громко, но этот звук отозвался во мне пустотой. Я осталась сидеть на диване, сжимая в руках нашу дочь, и тихо плакала от бессилия и обиды. Слёзы капали ей на тёмные волосики. «Прости, крошка, — шептала я. — Прости, что мы такие». Утро, которое должно было начинаться с поцелуя, началось с раны. А что будет вечером — я даже думать боялась.
После того, как дверь закрылась за ним, в квартире повисла гнетущая тишина, которую тут же нарушил тихий плач Оливии. Я всё ещё сидела на диване, и слёзы текли по моему лицу сами собой. Мне нужно было встать, начать день, но тело будто налилось свинцом.
Первым делом я всё же переодела дочку. Руки дрожали, и никак не получалось застегнуть кнопки на крошечном боди. «Давай же, — бормотала я сама себе, — соберись». Оливия, чувствуя моё напряжение, хныкала всё громче.
Потом пришла очередь завтрака. Я посадила её в шезлонг на кухне, но едва начала наливать себе йогурт, как она расплакалась. Я взяла её на одну руку, а второй пыталась есть. Йогурт оказался пресным, как бумага. Я выпила чай, пока качала её на руках, стоя у плиты. Кофе варить даже не стала — от одной мысли о кофеине начинала болеть голова.
Уборка была похожа на пародию. Я посадила Оливию в слинг и попыталась пропылесосить. Шум пылесоса её испугал. Пришлось укачивать, ходя по комнате, и смотреть на разбросанные игрушки и немытую посуду. Чувство беспомощности росло.
В какой-то момент я просто села на пол в гостиной, прислонившись к дивану, и дала ей грудь. Она ела, а я смотрела в одну точку на обоях, где остался след от его наушников. В голове крутился наш утренний разговор. Каждое его слово отзывалось новой болью. «Кошельком с ногами». Чёрт, зачем я это сказала?
Около двух дня я всё же вышла на балкон, подышать. Воздух был холодным и свежим. Оливия, завёрнутая в тёплый конверт, наконец заснула. Я стояла и смотрела на пустую детскую площадку во дворе, чувствуя, как слёзы снова подступают. Но плакать уже не было сил. Была только пустота и тяжёлая, каменная усталость где-то под рёбрами.
Весь день прошёл в этом тумане. Я механически меняла подгузники, пела песенки дрожащим голосом, качала её, когда резала себе яблоко на обед, и ела его стоя, прислонившись к холодильнику. Даже её редкая улыбка, которую она сейчас только начала осваивать, не могла пробиться сквозь эту пелену обиды и тоски.
К вечеру я поймала себя на мысли, что постоянно смотрю на часы. Часть меня ждала, что дверь откроется раньше. Что он всё отменил и вернётся. Другая часть — боялась этого момента. Что мы снова начнём говорить, и снова будет больно.
Когда начало смеркаться, я уложила накормленную и чистую Оливию в кроватку. Она заснула почти сразу, вымотанная днём не меньше моего. Я села рядом на пол, обняла колени и прислушалась к её ровному дыханию. В темноте детской комната казалась чуть безопаснее. Здесь, рядом с ней, хоть что-то имело смысл. Даже в самый трудный день. Я протянула руку и легонько провела пальцем по её щеке. Она вздохнула во сне.
День закончился. Я его пережила. Но тяжесть в груди никуда не делась. Она ждала вечера. Ждала его шагов за дверью. И тихого разговора в темноте, который теперь казался самым страшным испытанием.
Тишина в детской была тёплой и густой. Я сидела на полу, прислонившись к кроватке, и почти начала дремать под мерное дыхание Оливии. Казалось, самый тяжёлый день подходит к концу, оставляя после себя только усталость и смутную надежду на примирение.
Завибрировал телефон. Сердце ёкнуло. Может, он пишет, что выезжает? Что передумал?
Я потянулась к экрану. Сообщение светилось в темноте, резанув глаза холодным синим светом.
«Не жди. Я с пацанами в клуб. Вернусь к утру.»
Я прочитала. Потом ещё раз. Мозг отказывался складывать буквы в смысл. «С пацанами. В клуб.» Пока я целый день билась в тисках усталости и одиночества, пока пыталась успокоить нашу дочь и гасила в себе обиду… Он пошёл в клуб.
Сначала ничего не почувствовала. Пустота. Потом волна холода подкатила от самых пяток, сжала горло. Руки задрожали так, что телефон выскользнул из пальцев и мягко шлёпнулся на ковёр. Во рту стал горький привкус меди.
Я подняла голову и уставилась в темноту перед собой. В глазах резко запечалили слёзы, но они не текли. Они просто стояли колючей пеленой, через которую я видела только размытый силуэт кроватки.
«В клуб». После всего, что было сказано утром. После того, как я кричала, что мне нужен он, а не его деньги. Он выбрал не работу. Не студию. Не важные дела. Он выбрал «пацанов» и клуб.
Глухая, яростная волна накрыла с головой. Это было уже не просто обидно. Это было унизительно. Оскорбительно. Значит, его «важная работа» и «дедлайны» оказались такой же ложью, как и все мои надежды на этот вечер. Значит, всё, что происходит здесь, с нами, для него — скучная обуза, от которой он сбегает под басы и алкоголь.
Я схватила телефон, чтобы написать что-то. Рука зависла над клавиатурой. Что я могу написать? «Вернись»? Он уже сделал выбор. «Как ты мог?» Это и так очевидно. Каждое слово казалось теперь жалким и ненужным. Он не услышит. Он в клубе.
Вместо этого я выключила телефон. Экран погас, погрузив комнату в полную темноту. Только слабый свет фонаря с улицы падал на спящую Оливию.
Я встала, ноги были ватными. Вышла из детской, закрыла дверь и прошла на кухню. Села за стол и просто уставилась в окно на тёмные окна соседних домов. Внутри было тихо и пусто. Даже обида куда-то ушла, оставив после себя странное, леденящее спокойствие. Ощущение, что что-то сломалось окончательно. Не просто треснуло — разлетелось на осколки.
Ночью Оливия проснулась один раз. Я покормила её в полной тишине, не включая свет, не напевая колыбельную. Она заснула снова. А я вернулась на кухню и продолжила ждать. Но ждала я уже не его. Я ждала утра. Чтобы посмотреть ему в глаза. Чтобы понять, осталось ли в том человеке, которого я люблю, что-то, за что ещё можно бороться. Или тот человек, который ушёл сегодня в клуб, — это уже кто-то совсем другой.