Часть VIII. Влюбленные бабочки*
(*Ромео и Джульетта в китайской версии)
Рассветные звёздочки еле-еле загорелись, а Чу Ваньнин сразу, хромая, рванул в подземелья, успев одеться.
—Ваньнин,–Шэньян прохрипела, смотря ему в глаза.
—Шэньян... милая моя... прости, я так виноват перед тобой,–он держал её за руку, извиняясь и плача, прикасаясь своим лбом к её лбу, чувствуя холод металлических решёток.
—Ты не виноват, А-Нин. Не виноват. Пожалуйста, похорони это со мной,–она протянула знакомый им двоим мешочек с ядом.
—Могу я твою заколку взять с собой в могилу? Хотя нет, заколка это слишком заметно. Ленту. Можно?
—Тебе всё можно... любимая,–единственная вещь, что оставалась у него с пика Сышен. Лента с его вышитым гербом. И она легко перекочевала с его головы в руки Шэньян.
—Какая красивая...
—Она твоя, родная. Твоя,–Чу Ваньнин, тихо плача, поцеловал ее в переносицу.
—Милый мой. Мы всегда будем вместе. Может... будем вместе в следующей жизни?–она грустно улыбнулась и поцеловала его через решётку камеры.
Он ответил на её поцелуй и этот был с привкусом их слёз и печали.
—Скоро прийдет стража. Иди, А-Нин.
—Нет. Если умрем, то вместе!
—Дурачок любимый мой... если ты умрёшь, то я буду винить себя в твоей гибели даже после смерти. Твоя жизнь для меня очень дорога, душа моя. Иди, любимый. Мы увидимся снова,–пообещала она.
Со слезами на глазах он ей поверили ушёл, вернувшись в покои.
—Ты уже не спишь, Ваньнин? Чудненько,–его потянул на себя Мо Жань.
—Думаю, что сейчас лучше не стоит нам двоим спать, нет... для начала я убью девочку Бао. Собирайся, сейчас будет казнь.
Одежду, подготовленную ему, он одевал через силу, словно в тумане. Для него не существовало ничего, а в голове была одна мысль–его любимую убьют.
Площадь перед дворцом была устроена так, что высокопоставленные сидели под навесом, а за их спиной возвышался дворец. Остальные ютились перед дворцом и стояли.
Чу Ваньнин смотрел на Шэньян, которую привели под конвоем, с восхищением.
Она казалась спустившейся с небес феей, настолько возвышенно она выглядела. Белое платье арестованной из грубой ткани было словно сшито из лунного света, бледность страха была словно аристократичной, её синие глаза сверкали ярко и уверенно, а осанка и походка были величественнее, чем походка Императрицы.
—Ты признала вину и заслуженно получишь кару,–прозвучал голос Императора.
—Есть что сказать?
—Только одно. Позвольте мне свой стих вам прочесть.
—Читай,–гордо ответил Мо Вэйюй. Он не думал что она будет читать свои стихи.
Но она прокашлялась, встала с колен, отряхнула платье, и начала читать стих.
...Лапша, димсамы, мясо на столах,
вино поёт и пляшет в головах
хмельных гостей под струнный звук гуциня.
Подобна казни свадьба для Ин-Тай –
делить постель со старым господином –
её судьба. Хоть ядом истекай.
Сбежать бы, задушив живую боль
в объятиях любимого Шань-Бо,
но ранг велит быть кроткой и покорной.
Как фениксу, не возродиться ей,
сгорая в дымном пламени драконьем.
Смирись, Ин-Тай, родителям видней...
Стих звучал среди людей, а знающие метафоры сдерживали слёзы. Для всех она обманула Императора для встреч с мужчиной, но стих говорил иное. Она шла на встречи с любимым, но получила предательство, ведь она служанка Императорского Двора.
Как распустятся вишни и сливы
Под солнцем весенним,
Так и листья осыплются прахом
С деревьев в предзимье.
Ин-Тай – его душа, его луна
за знатный выкуп старцу отдана.
Когда гуляет ветер по карманам,
нужда своей стрелой не пощадит.
В глазах отца любимой – шарлатан он,
ничтожный червь и отпрыск нищеты.
Из Поднебесной вдаль ведёт обрыв.
Над ним, как изваяние застыв,
в зев гибели Шань-Бо глядит с тоскою.
По небу растекается закат
и землю молоком багряным поит
под грустную мелодию цикад...
Тихо закончив стих, она стала на колени.
Палач поднял меч и приготовился перерезать ей горло.
—Люблю тебя,–едва слышно, но заметно тем, кто умел читать по губам, сорвалось с её уст.
—Люблю тебя,–с таким же едва слышным ответом прилетело ей в уши от Чу Ваньнина.
Хэ Шэньян умерла с улыбкой на устах, будучи любимой.
Именно такие слухи о оставленном теле, для предупреждения, его красавицы разносили евнухи, слуги и служанки.
Весь день Чу Ваньнин провел в безвремье, он даже не заметил, как наступил вечер.
Он вздрогнул и сбежал из павильона, убегая к её телу.
Оно так и лежало на оставшимися тёплыми после солнечного дня камнями площади. Медленно подойдя к телу и сев на колени, с уст Чу Ваньнина сорвался крик. Крик горя, боли и скорби.
Когда крик затих, он обнял её тело и начал плакать–чисто, от души, выплескивая всю боль.
Но и это не помогло уменьшить его душевную агонию. Наоборот. Ухудшило её. Он поднял труп девушки на руки и окольными путями пришёл к своему павильону. Там он уложил её тело на кровать и стал омывать её.
После процедур, он, закрывая глаза, переодел её в свои самые лучшие белоснежные одежды и собрал волосы в красивую прическу.
Потом он снова поднял её на руки и понес к вишням горы Хайтан. Луна уже была в зените, а он готовил своей возлюбленной могилу.
—Спи спокойно, милая моя,–последний раз поцеловав покойницу в лоб, он уложил её в могилу и стал укрывать ветками хвои, не желая грязнить её. Этот мир и так загрязнил и её, и его, хотя бы после смерти будет чистой.
Когда она была похоронена, то он высыпал семена османтуса по всей могиле.
—Ты любила его,–хрипло проговорил павший бессмертный, начав вырезать табличку.
К рассвету у девушки была достойная могила, а Чу Ваньнин, записав на бумаге её предсмертный стих, уснул на её могиле, держа мешочек с бутылочкой. В порыве горя он забыл его похоронить с ней.
Проснулся он от шума драки. Обернувшись на звук, он увидел блески духовных энергий Сюэ Мэна и Мо Жаня.
—Сюэ Мэн? Мо Вэйюй?–он в шоке рванул туда.
—Остановитесь!
—Учитель?!–Сюэ Мэн от шока прошёлся мечом по плечу Мо Жаня, удивив последнего.
—Я. Останови бой. Я уже не жилец.
—Но вы говорите со мной...
—Недолго,–тот умудрился вырубить Императора ударом в нужную аккупунктурную точку.
—Пойдем. Меня что-то охватило вдохновение,–Чу Ваньнин понимал, что после такого его точно убьют, так что он решил воспользоваться последним подарком любимой по назначению.
Мужчина привёл Сюэ Мэна к могиле Шэньян, находящейся возле опадающих цветов и лепестков вишни Хайтан.
—Хэ Шэньян. Кто она, учитель?–с интересом спросил Сюэ Мэн.
—Та, кто стала моим всем... возьми лежащую тут бумагу, пожалуйста. Я поймал настрой её стиха,–попросил Чу Ваньнин, усевшись напротив её могилы.
Ученик так и поступил.
—Пиши,–он выдохнул и начал читать придуманное продолжение стиха Шэньян.
За годом год промчались три весны,
глаза Ин-Тай по-прежнему грустны –
от милого ни весточки, ни слова.
Но вскоре на её немой вопрос,
туманным утром липким и суровым,
ей тягостную весть отец принёс.
Ин-Тай бежит к могильному холму,
где тьма впадает в свет, а свет во тьму,
закат с рассветом слиты воедино…
Мутнеет небо. Молния и гром.
Решительно толкает ветер в спину –
лети, Ин-Тай, лети в земной разлом.
В стихе он показывал такую же горечь от потери любимого человека и желания быть рядом. Отвечая на её печаль и скорбь своими печалью, скорбью и жаждой быть с любимым человеком.
Когда выйдешь из склепа
Затворив за собой дверь в легенду,
Не буди мотыльков,
Мирно спящих на ветке кленовой*.
—Очень красивый и печальный стих, учитель,–юноша честно протянул листы.
—Спасибо, Сюэ Мэн. Понесешь их в павильон?
—Конечно!–воодушевленный юноша не заметил, как Чу Ваньнин выпил содержимое бутылочки в мешочке, который он держал.
—Пошли,–он держался из-зо всех сил, но дотерпел лишь до встречи с Тасянь-цзунем.
Давняя рана открылась, даровав сон и кровь из-зо рта. Тот сплюнул, удивившись и стал падать.
—Учитель!
—Ваньнин!
Но он уже не слышал этих слов. Он уснул вечным снов и лишь запах олеандра и османтуса был спутником вечному сну.
И наступила тишина...
(*Влюбленные бабочки Таина Ким. По мотивам одноименной легенды о Линь Шао-Бо и Чжу Ин-Тай)