ТРЭШ

Зарево пожара на базе «чистильщиков» медленно тускнело в зеркале заднего вида, уступая место мертвенно-бледному свету восходящей луны. Мой внедорожник летел по заброшенному шоссе, но путь был перекрыт. Впереди, в свете фар, маячили силуэты бетонных блоков и ощетинившиеся стволы крупнокалиберных пулеметов. Третья волна карателей уже разворачивала свои позиции.

Я свернул на проселочную дорогу, ведущую в старую промзону. Прямой путь к «Олимпу» был перекрыт, и мне нужен был обход. Сквозь фильтры ночного видения мир был зеленым и призрачным, а каждый мой вдох отдавался жгучей болью в груди. Пуля в животе продолжала сидеть, а раны, которые я получал в бою, затягивались медленно, оставляя на коже черные, рубленые шрамы.

Я заглушил двигатель в тени полуразрушенного литейного цеха. Вокруг царила давящая тишина, прерываемая лишь скрипом металла под порывами ветра. Здесь, по словам Грюнера, находился один из «вторичных пунктов сбора образцов». По сути, концентрационный лагерь для тех, кто не умер сразу от вируса.

Я двигался бесшумно, как тень, сквозь лабиринт ржавых станков и пустых контейнеров. Вдруг из-за груды металлолома донесся странный звук — не привычное хрипение зомби, а что-то вроде низкого, сдавленного стона, напоминающего человеческую речь.

Я замер, прислушиваясь. Это не было похоже на «стандартного» мертвеца.

Я осторожно выглянул из-за угла. В центре небольшого открытого пространства, среди груды разбитых ящиков, стояла фигура. Худая, почти скелетообразная, одетая в некогда белый лабораторный халат, теперь изорванный и покрытый пятнами засохшей крови.

Ноги существа были прикованы к стальной балке. А его руки... Он пытался что-то нацарапать осколком стекла на ржавой стене.

Я подошел ближе. То, что он царапал, были не бессмысленные каракули. Это были химические формулы. И рядом с ними — надпись на латыни, сделанная кривыми, но узнаваемыми буквами: «Non mori, sed mutare» — «Не умереть, но измениться».

Существо услышало меня. Оно медленно повернуло голову. Его кожа была серой и дряблой, глаза провалились глубоко в орбиты, а часть челюсти отсутствовала, обнажая желтоватые зубы. Но в этих глазах не было пустой, животной агрессии. В них теплился слабый огонёк разума.

— Кто... ты? — Голос был хриплым, ломаным, но отчетливым. Каждое слово давалось ему с трудом, как будто он заново учился говорить.

Я поднял мачете, готовый к бою. Но он не двинулся.

— Вы... не как они, — прошептал он, кивком указывая на тела «чистильщиков», которых я оставил по пути. — Вы... другой. Как я.

Я опустил мачете. Это было невозможно. Разумные зомби.

— Ты помнишь, кто ты? — спросил я.

— Доктор... Элиас Вуд, — каждое слово было пыткой. — Я... создавал это. Омегу. Протокол 4-12. Я... пытался найти противоядие. Но они... они превратили меня. Приковали. Чтобы смотреть, как мой разум угасает.

Он протянул ко мне дрожащую, искореженную руку.

— Ты... носитель «Альфа-6»? Я чувствую... это... Он не убил тебя. Он сделал сильнее. Мой протокол. Моё творение.

Его взгляд был странным — смесью ужаса, отчаяния и... надежды. Он видел во мне не монстра, а последнюю живую версию своей работы.

— Ты знаешь, как остановить «Омегу»? — спросил я, опуская взгляд на формулы на стене.

— Только... через источник, — прохрипел Элиас. — Главный сервер в «Олимпе». Он контролирует активацию штамма. Нужно перевернуть частоту. Или уничтожить его. Но... ты один. И у тебя... мало времени.

Я посмотрел на его прикованные ноги.

— Я могу освободить тебя, Элиас. Но зачем мне это? Ты — один из них.

В его глазах вспыхнул яростный огонек.

— Я? Один из них?! Они превратили меня в чудовище! Они использовали мою работу, чтобы уничтожить мир! Я хочу видеть, как их «Олимп» горит так же, как моя плоть! А тебе... тебе нужен проводник. Я знаю каждый вентиляционный ход в «Олимпе». Каждый люк. Каждый сервер.

Его слова звучали убедительно. Время утекало. Три часа до глобальной стерилизации. У меня был внедорожник, оружие, но не было плана штурма бункера. А этот ходячий труп знал его архитектуру лучше любого генерала.

Я подошел к нему и одним ударом топора перерубил толстую цепь. Звон металла разнесся по цеху. Элиас рухнул на колени, его ноги, скованные слишком долго, отказывались слушаться.

— Я могу не дожить до «Олимпа»... — прошептал он. — Но я покажу тебе путь.

Я протянул ему руку. Он посмотрел на нее, на мои черные, опухшие вены, на израненную плоть. И медленно, дрожащей ладонью, вложил свою холодную, костлявую руку в мою.

— Мы пойдем другим путем, — сказал я, чувствуя, как внутри меня пробуждается новый, жуткий союзник. — Через тени.

Элиас двигался странно — дергано, короткими перебежками, словно его тело постоянно боролось с трупным окоченением. Но в этой угловатости была жуткая эффективность. Он не дышал, не издавал лишних звуков и, что самое важное, он чувствовал патрули задолго до того, как их лучи фонарей разрезали тьму.

— Там... — прошипел он, указывая костлявым пальцем на дренажный коллектор, скрытый за ржавыми листами железа. — Старая ливневка. Она ведет в обход минных полей прямо к техническим уровням аэропорта.

Мы скользили по колено в ледяной, зловонной жиже. Стены тоннеля вибрировали от гула тяжелой техники наверху. В небе над промзоной постоянно кружили «стрекозы» — дроны-охотники, выжигающие тепловизорами каждый квадратный метр.

— Почему они не убили тебя сразу? — спросил я, когда мы остановились в тени массивного бетонного шлюза. Мое плечо пульсировало черным жаром, а зрение иногда застилала багровая пелена.

Элиас обернулся. В полумраке его провалившиеся глазницы казались бездонными колодцами.

— Я был... ценным биоматериалом. Они хотели увидеть, как долго разум сопротивляется «Омеге». Они называли это «индексом человечности». Когда я начал писать формулы кровью на стенах камеры, они поняли, что эксперимент вышел за рамки. Но было поздно. Штамм в моем мозгу вступил в симбиоз с клетками... Я стал их живым архивом.

Мы вышли у самого края взлетно-посадочной полосы. Впереди, в паре километров, из земли вырастало массивное бетонное здание, увенчанное лесом антенн и тарелками спутниковой связи. Это и был вход в «Олимп».

Полоса кишела движением. Бронетранспортеры выстраивались в боевой порядок, а на горизонте уже прогревались двигатели тяжелых транспортников — тех самых, что должны были распылить смерть на рассвете.

— Видишь ту заправочную станцию? — Элиас указал на низкое строение, окруженное цистернами с авиакеросином. — Под ней находится кабельный коллектор. Если мы пройдем там, мы окажемся в серверной шахте, минуя основные КПП. Но там... «чистильщики» особого назначения. Те, кто уже прошел частичную аугментацию.

— Значит, они тоже не совсем люди, — я проверил обойму трофейного автомата. — Тем проще будет их убивать.

Мы рванули через открытое пространство, когда облако закрыло луну. Элиас бежал на четырех конечностях, развивая невероятную скорость, его белый халат развевался, как саван. Я едва поспевал за ним, чувствуя, как стимуляторы Грюнера начинают выжигать мои нервные окончания.

У самой заправки нас ждали. Два силуэта в тяжелой броне, с визорами, светящимися мертвенно-голубым светом. Они не окликнули нас. Они просто подняли винтовки.

— Назад! — зарычал я, отталкивая Элиаса.

Я не стал тратить пули. Я использовал свою ярость. Прыжок, удар плечом в грудь первого оперативника. Его броня была усилена экзоскелетом, но моя сила была рождена мутацией. Раздался треск лопающегося поликарбоната. Я схватил его за визор и начал выдавливать стекло внутрь, пока голубой свет не сменился кроваво-красным.

Второй успел выпустить очередь. Пули распороли мне предплечье, но Элиас, как тень, прыгнул ему на спину. Его костлявые пальцы с невероятной силой вонзились в сочленения доспеха, вырывая провода и шланги подачи кислорода. Солдат забился, пытаясь сбросить зомби, но я закончил дело, вогнав мачете в щель между шлемом и нагрудником.

Мы стояли над телами, тяжело дыша — я легкими, он... просто содрогаясь всем телом.

— Узел связи... — прохрипел Элиас. — Через пять минут мы будем в системе.

Я посмотрел на часы. До активации «Омеги» оставалось меньше двух часов. Мы нырнули в люк под заправкой, уходя в недра «Олимпа», туда, где билось холодное, механическое сердце этого кошмара.