Игра в деловые отношения

И все же нет чувства приятнее на свете, чем понимание, что вот-вот закончится двух-с-половиной-часовая пара с самой скучной преподавательницей на свете. Безусловно, Галину Андреевну я любила всем сердцем, но слушать ее тихий, монотонный голос было самой настоящей пыткой. Да и тема оказалась как никогда скучной, от того я правда чуть не уснула и с удовольствием сделала бы это, если бы ее вдруг бодрый голос не объявил об окончании занятия.

Неделька выдалась сложной. И это мягко говоря. Зачет на зачете, какие-то комиссионные проверки, на которых надо было сидеть, как в первом классе, и показывать строгим дядечкам с толстыми папками, какие мы и наши преподаватели молодцы! Мама чего-то окончательно свихнулась: рассталась с очередным пятидесятилетним бойфрендом и вспомнила, что у нее есть дочь. Общение с ней мне всегда тяжело давалось в силу обстоятельств из прошлого, от того в эти дни мне было особенно сложно делать вид, что в моей жизни, как и всегда, не происходит ничего интересного, помимо учебы, конечно же.

И хотя проявление заботы с ее стороны было даже чем-то особенно приятным, я все же не могла заставить себя полностью окунуться в дочерне-материнские отношения. Я в принципе не могла спать, есть, ходить в институт и чувствовать себя так же обычно, как раньше. Потому что больше не было ничего обычного в моей бестолковой жизни. Была только жуткая запутанность в самой себе и ощущение горячего мужского дыхания на шее.

То, что произошло, уже случилось, и изменить что-либо было невозможно. Я вляпалась в самую настоящую идиотскую мелодраму, какие только по первому каналу показывали или в книжках для девочек-подростков писали, и не в силах была как-то разрулить эту ситуацию.

С Александром Викторовичем я не виделась с тех пор, как увидела его слишком близко к себе. Настолько, что до сих пор в дрожь бросало при мимолетном воспоминании его готовых, кажется, уже ко всему губ. Я даже кафедру стороной обходила, лишь бы не пересечься с ним случайно в коридоре, и мой мозг не натворил что-нибудь ещё похлеще.

А ещё мне просто архи-супер-мега-сильно повезло, что сегодняшнюю пару по биохимии у нас заменял другой преподаватель, иначе я бы даже не пошла в кабинет, где мне пришлось бы столкнуться лицом к лицу с Вороном. В прямом смысле этого слова. Я бы не выдержала рядом с ним и минуты после того, что произошло ровно неделю назад после зачета. Я бы сгорела со стыда при виде его и воспоминании того, что он творил тогда. Подумать только! Преподаватель со своей студенткой!

К черту это все надо было послать уже давно! И приходить на пару в короткой юбке не нужно было, и с чего-то вдруг заявлять, что я хочу, чтобы он меня устно опросил, — тоже. Но я просто приняла тот факт, что совсем уже сошла с ума с этой учебой, и продолжила жить спокойно.

Как и сейчас, никого не трогая, думая о том, что уже через час окажусь дома и буду заниматься ничегонеделанием, прогулочным шагом шла себе в раздевалку и неожиданно чуть ли не подорвалась с места, когда за моей спиной басовитым, злым до невозможности голосом произнеслась моя фамилия:

— Золотова, а ну стоять!

Сердце в пятки упало от осознания, кому принадлежит попытка задержать меня на месте очевидного преступления и, кажется, прибить тут же, я вжала голову в плечи и медленно, как-то слишком виновато развернулась лицом к...

— Калининой, значит, три недели в вузе не было, а ее лучшая подружка вот, что натворила... — Настя осуждающе прищурилась, не желая будто даже подходить ко мне, и сердце пошло в пляс от страха, что она все узнала. — Как ты могла?..

— Привет... — выдавила из себя я, жутко краснея, кажется, уже всем телом. — Насть, я...это не то, о чем можно было бы подумать, мы...

Я никогда не ощущала себя так паршиво, как всю эту бесконечную неделю, семь дней настоящего карнавала всевозможных мыслей и эмоций, каждую секунду двадцати четырёх часов в сутки! Неправильным было не только то, что я едва не поцеловалась со своим взрослым преподавателем, но и то, что в этого самого преподавателя была влюблена моя лучшая подруга, а я прекрасно знала о ее чувствах, и со стороны казалось, что специально хотела увести его у нее.

Мне так сильно было необходимо высказаться кому-то, и из всех я могла бы сделать это только единственной подруге Насте. Рассказать, что биохимик что-то явно чувствует ко мне, раз не против был позажимать меня между собой и партой, и спросить у нее совета, что вообще делать в такой непростой ситуации, но я не могла и точка. Даже думать боялась, как сильно она меня возненавидит, если узнает! Это предательство, это конец нашей крепкой дружбы и моей ещё не окрепшей психики.

— Что ты, что мы, Золотова?! — воскликнула девушка на весь коридор, подрываясь ко мне. — я болела, лежала в больнице, чуть с жизнью не попрощалась, а ты сидела на паре по биохимии с Андреем?! После того, как сама просила меня, чтоб я его от тебя подальше держала?!

Родилась и заново воскресла... Боже, как камень с плеч рухнул, когда я услышала причину идеального театрального представления Насти, которое она закатила прежде, чем накинуться на меня с крепкими объятиями. А я все продолжала стоять на месте, как бревно, приходя в себя от только что пережитого стресса.

— Алиска, я так скучала, ты не представляешь! — разоралась подруга, освобождая меня от удушья. — мне так скучно было в больничке и дома, я чуть с ума не сошла!

— У тебя же ещё неделя справка действует?

— Ну да, и че? — усмехнулась Калинина. — я, конечно, не против ещё неделю валяться и нихрена не делать, но меня сюда занесло не просто так, кстати!

И спокойнее от этого не становилось. С чего бы вдруг она в пятницу после пар забыла в вузе — один Бог знал, и то, думаю, его в известность она не поставила.

— Короче, на кафедре биохимии теперь есть дополнительные занятия, круто, да?! — захлопала в ладоши Настя, прыгая на носочках. — Они типо индивидуальные, максимум десять человек каждую пятницу, и, угадай, что?..

По вселенски довольному лицу было ясно — она наверняка выкупила все эти десять индивидуальных мест и, скорее всего, продала на авито за бешеные бабки.

— Что-о-о? — сделав максимально не соображающий вид, протянула я.

— Я записала нас с тобой на сегодня на пять часов к Ворону!

Что-о-о?! Я ожидала услышать все, что угодно, но только не это! Да к кому угодно я готова была бы пойти сегодня в пять часов, хоть к ректору за заявлением об отчислении, но только не к человеку, видеть которого я боялась больше всего в этой и без того сложной жизни!

— Зачем?.. — едва выбросила я из приоткрытого в ужасе рта, нестерпимо желая придушить Калинину собственными руками.

— Ну, пока я лежала дома и умирала от скуки, поняла, что быстрее умру от непонимания, есть ли между мной и Сашей какая-то взаимность, — пожала плечами подруга. — поэтому я решила сегодня уделить внимание его занятию и после признаться в чувствах. Так будет правильнее.

Правильнее будет, только если она забудет о его существовании, потому что не было, нет и не будет никакой взаимности между ними. Потому что она уже есть между нами, и вот это совсем неправильно.

— Насть, нет, — помотала головой я, убеждая подругу в обратном. — это неправильно, он твой преподаватель, он старше тебя на несколько лет и ни разу за все то время, что ты к нему лезешь, не обращал на тебя внимание.

— И что? Это не значит, что у меня нет шансов понравиться ему!

В возмущении Насти в ответ на мою попытку вбить ей в голову разум было столько уверенности в правильности своих действий, что пытаться отговорить ее от этой идеи стало бы даже очень глупо. И больше я боялась не за то, что он не ответит ей взаимностью, а за то, что как он это сделает. Скажет просто, что она не в его вкусе, намекнет, что это неправильно с точки зрения устава вуза, или вовсе признается, что давно уже влюблен в другую и эту самую другую неделю назад чуть не разложил на парте в кабинете после зачета?

Да, мне было жутко стыдно перед лучшей подругой, но сделать я ничего не могла. Я боялась за себя и нашу дружбу, за то, что все может в один миг разрушиться, если Ворону вздумается сказать Насте правду после ее откровений. Но я все ещё не понимала, что он чувствует ко мне, и есть ли в его посыле зажать меня своим телом о парту что-то большее, чем просто издевка. Как моя над ним той чертовой юбкой, так и его мимолетной страстью.

— Зачем тебе я на этом занятии?.. — с чего-то вдруг огорченно отозвалась я. — я буду стоять у тебя за спиной и держать свечку, пока ты будешь ему признаваться?

— Нет, ты просто посмотришь со стороны, как он на меня на занятии будет реагировать, чтобы я точно знала, стоит ли говорить с ним сегодня, или у него не шальное настроение!

Шальная в этом вузе только моя нервная система, потому что она давно уже дала деру на кафедру по психиатрии и живет там.

— А заодно расскажешь, с чего это вдруг Андрей сел с тобой на биохимии и влетел на отработку!

— Да он просто болтал со мной без умолку, как обычно, а у Ворона настроение плохое было, вот он его и завалил вопросами за шум в кабинете.

Ощутила, как чертовски болезненно загорелись мои щеки от очередного вранья лучшей подруге, которая, как кстати, кажется, вообще меня не слушала, быстрым шагом направляясь в сторону кафедры биохимии.

— Мм, ясно, Андрюша как всегда отличился своим умением подгадить себе же в жизнь из-за своей влюбленности в тебя, ничего нового, — цокнула языком Калинина. — ты смотри, так, аккуратнее с мужчинами, а то у них из-за тебя часто проблемы...встают.

И, как оказалось, не только проблемы.

***

В кабинете сидели двенадцать человек — вопрос: сколько человек сидело в кабинете?

Правильно, двое. Я и он. И немного смерти с косой, которую я пригласила дождаться меня в конце аудитории.

Бесчеловечная пытка над моей искалеченной какими-то не по моей вине возникшими сложностями жизнью, как котелок в аду, подогревалась уже второй час с каждой секундой все больше и больше. Я вообще не понимала, что забыла здесь, в 312 кабинете на кафедре биохимии, окруженная учебниками, тетрадями и аурой порхающего у доски Ворона.

Нет, мне не было страшно, я не ощущала себя в опасности, зная, что за нашей с Настей первой партой сидят ещё восемь человек, при которых он не позволит себе сделать со мной что-то ужасное, но легче от этого не становилось нисколько. Было стыдно, определенно жутко не по себе от мысли, что неделю назад на этой самой парте я едва не лежала под человеком, который сегодня не придавал никакого значения моему присутствию на занятии.

И меня, безусловно, радовало, что он замечает вокруг себя все, кроме моей скромной личности, но необъяснимое желание увидеть его привычно добрый взгляд на себе вынуждало глаза закатываться каждый раз, когда вместо этого я видела, с какой подозрительно странной ненавистью он изредка поглядывал на меня. Будто винил в том, что я позволила себе прийти на его дополнительное занятие после того, как чуть не заставила преступить закон той короткой юбкой.

Которая, к слову и как назло, сегодня снова оказалась на мне.

— ...и если отсюда аминогруппа уйдёт дезаминированием, то получится уже медиатор, ясно?

Ребята согласно закивали головами, а я подняла взгляд на довольное лицо преподавателя, замечая, что он как-то изменился за ту неделю, что я его не видела настолько близко к себе. Каким-то слишком мрачным, даже посеревшим стал, не радовался, что смог вбить в головы студентов сложную реакцию, а просто напросто махнул головой и продолжил что-то рассказывать.

Настя сидела тихо, заливалась краской каждый раз, когда ловила на себе взгляд Александра Викторовича, и уже не казалась такой смелой, как до занятия, когда во всех красках рассказывала мне, как будет признаваться ему в чувствах. И моей неспокойной за все происходящее душе было так спокойно сейчас, словно я вернулась на два месяца назад, когда впервые пришла на пару по биохимии, где на меня не обращали никакого внимания, и все было нормально.

— Александр Викторович, а что делать с путресцином в этой реакции? — поинтересовалась подруга, привлекая внимание Ворона. — он же не просто в никуда пойдет, верно?

— Делаешь успехи, Насть, верно подметила! — вдруг подмигнул он ей, заливаясь радостью.

С чего бы вдруг случилось это «вдруг»?

— Он идет на микросомальное окисление в печень, где...

— За счет цитохрома становится полярным и может спокойно выйти из организма без токсичного воздействия на него? — перебила биохимика Калинина, заканчивая его речь.

А он уж прям весь расцвел от счастья, что хоть кто-то среди пришедших студентов знает такие подробности, которые просто написаны в учебнике.

— Верно... — задумчиво протянул Ворон, не переставая улыбаться. — учила что ли?

— Все три недели, пока болела! — гордо заявила подруга, ни чуть не ускромняя свою натуру.

— Похвально, молодец, не ожидал такого, если честно. Берите пример с Насти, хоть кто-то здесь знает из биохимии что-то, кроме формулы мочевины!

Это был прямой намек на меня, и он ничуть не скрыл этого, бросив на меня до омерзения язвительный взгляд. Такой, что у меня челюсти свело от внезапно вспыхнувшей ненависти на него и подругу, без какого-либо плохого умысла выставившей меня самой настоящей идиоткой в моих же глазах!

— Может, ты ещё знаешь цикл взаимодействия серина, метионина и... — выгнул бровь биохимик, обращаясь к внезапно вскочившей с места студентки.

— Конечно!

Настя рванула к доске, принимаясь рисовать на доске тот самый цикл, который невзначай упомянул Александр Викторович, чтобы обрадовать его ещё сильнее, тем самым облизав со всех сторон перед тем, как пойти и признаться ему в любви. Как и он принялся облизывать ее фигуру своим в край охреневшим взглядом, ни чуть не скрывая того, как нескромно стоит и перед девятью студентами пялится на ее задницу и ноги!

Передо мной!

— Вот тут не хватает карбоксильной группы, — прищурившись в сторону доски, Ворон сошел со своего места и вплотную приблизился к Калининой, перехватывая мел из ее руки и подрисовывая никому не сдавшиеся четыре буквы. — вот так, теперь твою знания ещё более блестящие!

— Да, точно, что-то я подзабыла... — виновата промямлила Калинина, поворачивая голову в паре сантиметров от головы биохимика к его лицу.

— Бывает, ничего страшного! — улыбнулся он в ответ, не сразу отходя в сторону от женского лица, а будто намеренно задерживаясь рядом с ней на подольше.

А меня за такую небольшую ошибку он пять раз отправлял на отработки! Мне было обидно и очень сильно от осознания этого. А ещё того, что у нее, кажется, получается втянуть его в свое обаяние, и это уже нихрена не кажется глупым.

Я живу по принципам, знаю, что мне самой делать можно, а что нет. Я терпеть не могу лезть в чужие дела, тем более обвинять кого-то в чем-то, что мне не приходится по душе, а ему катастрофически необходимо сделать. В громадный список моих принципов входят банальные правила среднестатистического человека со слегка подшатанной детскими травмами психикой, и мне крайне тяжело нарушать их, потому что тут же в голове заседает жуткая вина перед самой собой и тем многолетним трудом, который я потратила когда-то на то, чтобы расписать свою жизнь от а до я и заранее знать, что мне делать категорически запрещено.

Влюбляться — на первом месте.

Но почему мне тогда сейчас так неприятно смотреть на то, как Настя заигрывает с Вороном, а он легко поддается ее соблазну? Хотя ещё неделю назад готов был поцеловать меня на этом же месте.

Боже, только не это...

Мне чертовски сильно хотелось выколоть себе глаза и разорвать барабанные перепонки, чтобы не видеть и не слышать ту лесть, которой они одаривали друг друга у доски, разбирая вместе написанный Настей цикл. Мне хотелось сбежать из этого кабинета, где ещё неделю назад я думала, что мне придётся проститься с высшим образованием, что я всем сердцем ненавижу биохимию, а всё происходящее с моей никчёмной личностью — полный бред.

И меня вдруг осенило, что это нихрена не бред, это самый настоящий идиотизм, потому что прямо сейчас я сидела в той самой короткой юбке, на которую неделю назад у Ворона текли слюни, а сегодня не было даже банального желания взглянуть! И это ни черта не круто, что ради него одного я перешла черту дозволенного себе же и просто так необдуманно взяла и влюбилась.

В человека, которому, как оказалось, до меня не было никакого дела, и вся та ревность с его стороны оказалась моими глупыми и совершенно не правдивыми догадками. Та попытка сделать из меня зажатую между ним и партой жертву — просто очередное издевательство, как мы и договорились, не имеющее никакого отношения к учебе.

Я сама себе возомнила, что такой, как он, вдруг с чего-то сможет обратить на меня внимание, как на девушку, а не студентку сама себе зачем-то упорно доказывала, что могу понравится ему чем-то большим, нежели моими знаниями, и сама взяла и влюбилась в него! Подставила себя так сильно, что свалилась на глубокое дно, когда увидела, как нежно Александр Викторович провел по плечу залитой смущением Насти, и карандаш в моей руке сломался пополам с диким хрустом.

Таким же болезненно колющим в ладонь, как и сердце, сломавшее ребра грудной клетки мощным взрывом.

— Извините... — заметив, что оба стоящих у доски обратили внимание на куски карандаша в моей руке, поджала губы я и опустила голову.

Это больно. Это очень больно понимать, что ты вернулась на три года назад, когда точно также влюбилась в человека и оказалась брошенной. Наступила на одни и те же грабли, сама того не заметив, и обрекла себя на верную погибель от неразделенной любви, воркующей с твоей лучшей подругой у тебя на глазах.

Тот самый спектр эмоций, который я испытывала всю неделю, дал мощный такой сбой и свернул не в ту сторону. И игра в любовный треугольник вдруг встала против меня. Неистово захотелось заорать на весь вуз, как мне неприятно лицезреть все это своими глазами, вытащить наружу душу и позволить ей мучительно громко кричать до тех пор, пока не станет легче.

Но я продолжала ровно сидеть на своем месте, приклеившись зрачками к дрожащим под партой рукам, потому что понимала — легче если и станет, то очень нескоро.

— Ладно, садись, поставлю тебе плюс балл к ответу на следующей паре, — послышался задорный мужской голос где-то в тумане, я подняла голову, всматриваясь в развеселые лица преподавателя и подруги. — только напомни, а то я уже поплыл памятью от твоих знаний.

Казалось бы, обычный комплимент студентки за идеально выученный ею материал, если бы не одно «но». Это огромный плюс к успеху Насти в попытке завоевать холодное сердце Ворона, и огромный минус для моей психики, желающей вырвать ему язык.

Это провал... Или?

***

— Алиса, это провал...

— Что уже успело случиться?

В бесконечном коридоре третьего этажа на кафедре биохимии как и всегда было мрачно, холодно и некомфортно. Прохладный ветерок гулял по проходам, обдувая открытые участки кожи колючей дрожью, и я ежилась от неприятных ощущений, еле заставляя себя дождаться Калинину.

— Да блин, отец позвонил, сказал срочно домой ехать, чего-то там помочь надо с документами, его в командировку неожиданно отправить решили, а без меня никак. — устало вздохнула Настя.

Дополнительное занятие по биохимии и уничтожении моей нервной системы закончилось так же неожиданно и быстро, как и началось. Все оставшиеся тридцать минут я сидела будто не за первой партой 312 кабинета, а на полевой мине, думала только о том, как бы дожить до конца и сделать ноги. Но Настя попросила дождаться ее, невзначай так задержавшуюся у биохимика, после того, как она поговорит с ним.

И в мою искусную игру в равнодушие по отношению ко всему происходящему перестала верить уже даже я сама.

— Ну? — слишком грубо отозвалась я, благо, хотя бы глаза не закатила от раздражения.

Да, меня никто не предупредил, что общаться с лучшей подругой, влюбленной в того же человека, что и я, окажется катастрофически сложно.

— Баранки гну, Золотова, что с тобой?! — возмущённо воскликнула Калинина. — придется отложить признание Ворону на следующую неделю, иначе признаваться уже некому будет, потому что меня убьют...

— Вся жизнь ещё впереди... — пожала плечами я.

Действительно, какова жалость. И я не шучу.

— Точно! Ха, это занятие было лучшим, ты видела, как он со мной общался?! — и Настя посыл тона моего голоса, кажется, не поняла, снова завитая в облаках. — Черт, надо почаще учить биохимию...

Я откровенно заколебалась стоять и ждать ее еще и после занятия, на которое она без моего ведома, спроса и предложения потащила меня только для того, чтобы я побыла скрытой камерой видеонаблюдения. И стоять здесь, так и дальше выслушивая все красочные подробности чувств, я намерена не была.

— Пойду я домой тоже... — схватив с подоконника сумку, резво отозвалась я и, как назло, тяжело вздохнула.

— Ты чего-то бледная какая-то, точно все в порядке? — Настя обеспокоено оглянула мое лицо, вонзаясь своим взглядом в мои глаза, и я тут же отвела их в сторону, потому что отчего-то стало неимоверно тяжело смотреть в ответ на свою подругу.

— Да, просто встала рано и какого-то хрена вместо того, чтобы после второй пары поехать домой, поперлась с тобой на это дополнительное занятие. — переминаясь с ноги на ногу и рассматривая носы собственных ботинок, коротко улыбнулась я.

— Зато ты стала свидетелем первой искренней улыбки Ворона!

Ах, если бы она только знала, что я видела ее уже не один раз. И не по отношению к ней, а по отношению к себе. В чем теперь начала очень сильно сомневаться, потому что сложившаяся сегодня ситуация прямо говорила о том, что он просто хороший, но дешевый актер.

— Ладно, все, побегу уже! — вдруг подскочила Настя, чмокая меня в щеку. — увидимся в понедельник, я все-таки решила закрыть справку и выйти на учебу.

— Отлично, я рада.

Состроить максимально счастливое лицо труда у меня не вызывало, потому что я уже достаточно сильно завралась за последние два месяца, что набралась опыта в этом деле и показала подружке искреннюю улыбку прежде, чем она упорхнула, словно бабочка, и я окончательно поникла.

Я шла по коридору, не различая дорогу за пеленой предательски лезущих на глаза слез, которые все же удавалось смаргивать обратно, держа себя в руках из последних сил. Я устала за эти два месяца больше, чем, кажется, за все последние несколько лет. Мне даже казалось, что об учебе я совершенно перестала думать в отличие даже от прошлого года, когда ничего более значимого, чем подготовиться к очередному зачету, и не было.

Теперь, как гром среди ясного неба, в мою судьбу ворвалась свежая проблема и сбила меня с ног.

Душевная боль всегда считалась самой сильной из всех возможных, и, к сожалению, я слишком часто в этом убеждалась, пока неожиданно резкая физическая боль во области головы не заставила меня потерять равновесие и упасть на пятую точку, чертовски сильно ударяясь ею о плиточный пол. Будто меня шибануло электрическим током — все тело тут же сжалось в одну бесформенную кучу, адски дрожа от непонимания случившегося.

И это стало последней каплей моего спокойствия.

— Твою мать! Ой... — послышался мужской голос в закипающей в ушах крови. — Прошу прощения. Твою мать! Алиса, ты жива?!

Я только сейчас поняла, что оказалась рядом с кабинетом Александра Викторовича, открывшаяся дверь которого влетела мне прямо в лоб с такой силой, что я свалилась на пол, полностью отключив разум из-за тупого удара в голову. Как это иронично. Не в сердце, так в череп!

— Алиса? Извини, пожалуйста, я не думал, что тут кто-то будет идти, и не рассчитал с силой... — рядом с собой я ощутила приятное тепло и руки на своих плечах, слегка потрясывающие меня в попытке вернуть в реальность. — Алиса? Ты...

Чертовски заебалась, да. Бедняжка, поплачь ещё прямо тут.

Что я успешно сделала, ощутив, как предательски быстро скатываются по щеках обжигающее горечью и обидой на жизнь слезы. Одна за другой текут и текут, падают под ноги на кафельный пол, разбиваясь в дребезги с характерным для хрусталя звоном.

— Алиса, боже, прости... — явно заметив, что мне не очень хорошо, воскликнул преподаватель и взял мою голову за подбородок, приподняв к себе, чтобы рассмотреть место ушиба получше. — сильно больно?

Нет, черт возьми, все равно не так сильно, как морально!

— Не трогайте меня! — отрешенно сорвав с себя мужские руки, заорала я в его лицо и отползла на метр назад, врезаясь макушкой в каменную стену.

— Я правда случайно, я же не хотел тебя покалечить... — принялся оправдываться Александр Викторович, снова оказываясь рядом.

Я ощутила себя загнанным в угол зверьком, которого пытались заманить вкусным угощением в виде слов якобы искренней вины, чтобы вытащить из убежища и искалечить. Снова. И ползти уже было некуда — за спиной стена, а перед глазами не на шутку обеспокоенное моим психическим здоровьем лицо Ворона, пытающегося унять мое противодействие его нахрен мне не сдавшейся помощи!

— Не хотели покалечить? Серьезно?! Неделю назад тоже?! — вырвалось из моего рта, и челюсти самопроизвольно захлопнулись.

Александр Викторович скорчил ничего не понимающую гримасу с нахмуренными бровями и округленными глазами, на пару секунд зависнул в пространстве, будто перебирая мои слова по слогам и буквам, чтобы осознать, что такого я имею в виду, и я воспользовалась его замешательством. Вскочила на ноги, схватила сумку и рванула вперед, но тут же меня остановила мужская рука, схватившая мое запястье в крепкий кулак.

— Пойдем поговорим. — настойчиво, грубо заявил он, не желая даже думать об отказе.

И с каких это пор мы перешли на «ты»?!

— Никуда я не пойду с вами! — воскликнула я на весь коридор, старательно пытаясь выдернуть свою руку, но его хватка оказалась настолько сильной, что завтра на запястье однозначно появятся черные синяки. — Не трогай...

Но, кажется, одним сплошным синяком утром проснусь вся я целиком и полностью, потому что биохимик буквально впихнул меня в свой кабинет грубой силой и закрыл за собой дверь на замок, сунув ключ себе в карман брюк.

— Откройте дверь! — тут же возмутилась я, подрываясь с места в упор к преподавателю.

— Нет. — он пропустил меня к двери, отшатнувшись в сторону, что я чуть не влетела в нее, принимаясь остервенело дергать за ручку.

— Я буду орать!

— Пожалуйста, как хочешь, сейчас восемь часов вечера пятницы, в вузе нет никого, кроме охранника на входе в трехстах метрах отсюда двумя этажами ниже, — равнодушно пожал плечами преподаватель, прищуривая омерзительно прекрасные глаза. — что происходит, Алиса?

Действительно, а что происходит, Алиса? С чего бы это вдруг ты стала такой неуравновешенной истеричкой, орущей в кабинете высшего учебного заведения на своего преподавателя, в которого ещё и умудрилась влюбиться?! Тебе ведь мало проблем без его наглой рожи!

— А вы не понимаете, да? Решили прикинуться дурачком, чтобы выставить идиоткой меня?!

— Если ты из-за того, что произошло неделю назад, то да, мне ничего не оставалось, кроме как успокоить тебя таким способом, потому что ты была неуправляема! — начал он спокойно, переходя на настойчивый крик и снова затихая. — пришла на зачет в юбке не для того, чтобы выбить себе пятерку — ты знала, что и так получишь пять за свои знания.

— А вы всем своим студенткам пятерки за знания ставите, или есть избранные юбки?

— Чего?! Ты себя слышишь?

— Я вас слышу и слышала сегодня на занятии у доски с Настей!

Уже давно нет, на самом деле, но знать ему об этом было необязательно. Как и мне вообще о чем-либо с ним беседовать! Ни желания, ни сил на пустые разговоры не осталось, мы уже давно договорились вести себя адекватно по отношению друг к другу, но что-то снова пошло не так, и о какой-либо справедливости с его стороны и спокойствия с моей речи не было. А жаль...

Жаль, что в карих глазах промелькнул недобрый такой, свойственный ему одному огонёк, а на лице блеснула приторно ядовитая ухмылка.

Черт, как же ему идет быть такой сукой.

— Алиса, ты что, ревнуешь меня к своей подружке?.. — прищурился Ворон, расплываясь в хитрой улыбке.

— Ага, ещё чего! — прыснула со смеху я, отворачиваясь от биохимика. — откройте дверь немедленно.

За спиной послышались два тихих шага, а я всем своим нутром ощутила, как прожигает он мои лопатки глазами, безмолвно просящими повернуться к нему лицом и посмотреть в ответ. Но я даже не шевелилась, теперь уже не на шутку боясь думать о его присутствии неподалеку. Настолько неподалеку, что слышалось чужое взволнованное дыхание уже внутри моей головы.

— Из всех моих студенток самой умной в биохимии я все ещё считаю тебя, и то, что я сделал Насте комплимент за то, что она впервые выучила простой цикл, который обязан знать каждый школьник на ЕГЭ по химии, ни о чем не говорит.

Остроумно, даже справедливо и, наверное, приятно. Но не отменяет того факта, что я уже не могу успокоиться.

— Преподаватели просто так не лапают своих студенток за то, что они выучили один цикл. — сквозь зубы проскрипела я.

— Студентки просто так не обращают внимание на то, что преподаватели лапают других студенток...а не их...

Нет, ну это уже ни в какие ворота не лезет!

— Чего-о-о?! — я резко повернулась лицом к Ворону, хлестнув руками по воздуху, и сделала такое лицо, что, кажется, кожа должна была собраться на макушке и полностью слезть с черепа от того возмущения, которое я изобразила. — да мне плевать, идите хоть прямо сейчас трахните ее у той доски!

— Ты перегибаешь, Алиса. — склонил голову Александр Викторович, исподлобья продолжая наблюдать за мной.

— Я ещё даже не начинала! Это не компетентно с вашей стороны!

Я обошла его стороной, направляясь в сторону окна то ли для того, чтобы набрать в грудь побольше свежего воздуха из приоткрытой форточки, то ли, чтобы сигануть прямо сейчас! И мне стало чуточку легче от чистой порции кислорода, ударившей в вскипевшую голову, а сзади послышалось недовольное цоканье языком и...

— В чем дело, я понять не могу?! — уже не на шутку охреневший от меня возглас. — ты пришла ко мне на пару в блядском наряде, потребовала, чтобы я опросил тебя устно, хотя я всех твоих одногруппников отпустил без опроса и тебя в том числе, и была совершенно не против, чтобы я зажал тебя между собой и партой, а теперь говоришь о компетентности?

— Вы опозорили Андрея перед всей группой и отправили его на отработку только потому, что он сел со мной за одну парту! — повернулась я, одним шагом оказываясь лицом к лицу с биохимиком. — Вы приревновали меня к нему — это очевидно, после того, как пообещали относиться ко мне справедливо, а сегодня лабзались комплиментами с другой своей студенткой, разве это правильно?!

— Так же неправильно, как и то, что ты приревновала меня к другой моей студентке, Алиса.

— Я не ревновала вас, с чего вы вообще это взяли?! Меня просто бесит, что...

— Что на твоем месте оказалась она?

— Да! То есть, нет! — сердце пробило бешеный удар, и он все понял. — вообще, знаете, что?!

— Ну? Что?

И я все поняла. Что никакой компетентностью от нас обоих уже и не пахнет, и сил больше терпеть весь этот кошмар у меня не осталось!

Не знаю, что ударило меня в голову и заставило сорваться со своего места, но одним коротким шагом я уверенно сократила расстояние между нами с преподавателем и, схватив ладонями его упрямое лицо, впилась в губы настойчиво-жестким поцелуем. Что в силу моей неопытности получилось крайне нелепо, и я тут же отпрянула, поджимая горящие желанием продолжить губы и с диким ужасом от своего действия всматриваясь в чужие ошарашенные глаза.

Александр Викторович будто вовсе потерял связь с реальностью, захлопал рядами густых ресниц и окаменел, а мне стало дико неловко от того, что я только что натворила.

Он — преподаватель, я — студентка. И нам обоим это совсем не нравится.

— Александр Викторович, я... — едва выдавив из себя имя, произнести которое оказалось чересчур страшно и сложно, я вернула Ворона в жизнь.

— Я вас понял. — встрепенулся он.

Один миг, и я ощущаю внезапный, болезненный выстрел мутного взгляда в голову, теряю равновесие и падаю. Прямиком в охапку крепких рук, ледяными ладонями хватающих меня за горящие жарой щеки. Я не соображаю, как совершенно чужие мне, мягкие губы так по-родному врезаются в мои и первую секунду намертво держаться, бездействуя, а глаза в глаза смотрят, понять ничего сами не могут, но останавливаться не собираются.

Александр Викторович замялся на месте, спешно выдыхая мне в лицо ядовито-сладкий воздух, и поддался вперед сильнее, буквально вынуждая меня распахнуть рот, чтобы тут же овладеть им целиком и полностью. И я уже точно не понимала, что творю, но руки накрепко схватились за мужские плечи, помогая ногам сохранить равновесие, потому что стоять оказалось катастрофически тяжело.

Его напористые, чуть грубые действия давили на разум, отключая его уже не в шутку. Александр Викторович уверенно шагнул вперед, вынуждая меня сделать шаг назад под давлением его тела. Одной рукой смахнул со стола стопку бумаг, лежащих на самом краю, и, ухватившись за мою талию, усадил на него. Тут же устроился меж разведенных ног, не переставая целовать губы, лицо, шею — все, куда только можно было дотянуться. Я пальцами хваталась за его плечи, притягивая за ворот рубашки ближе к себе, будто ещё было, куда ближе, но мне было мало. Хотелось большего — его всего такого горячего под своей кожей и навсегда.

Я задыхалась от поцелуев, от сладкого запаха парфюма и рук на шее. Исцелованные мною же его губы вели меня в правильном направлении, помогая ориентироваться в действиях собственного тела, неумело борющегося за право быть ведущей в этой чертовски страстной игре. Но мне не удавалось даже на секундочку задуматься и поменять ход — я таяла прямо на преподавательском столе, разгораясь каждой клеткой тела до уровня предела.

Все происходило настолько быстро, что изматывающее возбуждение накрывало тугими волнами низ живота, добираясь до солнечного сплетения и дальше вверх, прямо в глотку, откуда через раз вырывались приглушенные вздохи и нечленораздельное мычание. Александр Викторович довольно улыбался сквозь поцелуй, руками скользя по моей спине, очерчивая каждый изгиб позвоночника, поднимался обратно, зарываясь пальцами в волосах. Губы исследовали шею, расцеловывая пятнистыми узорами влажную кожу, он прикусывал и тут же проводил кончиком горячего языка по страдающим от приятных издевательств местам. Свободной рукой мужчина скользнул от коленки вверх, не расслабляя хватку моей ноги, отчего на коже образовались пятна, зацепил край юбки, задирая ее едва не до ягодиц, но дальше идти не осмеливаясь.

И так хватит, и без того ошибка.

Крышесносящие ощущения ласки, внимания каждому участку коже, страсти. Я поддавалась вперед, навстречу ведущим действиям Александра Викторовича, пока сердце от бешеного ритма ударов уже едва не вырвалось из груди, требуя большего. Никто никогда не целовал меня так чувственно, отдавая всего себя мимолетной нежности и уже заметно вспыхивающей страсти. Мои губы потерялись в его губах, они буквально перестали быть моими — он умело захватил их в плен, утапливая в привкусе кофе и мяты.

Я поежилась на месте, теряя контроль над собственным телом. Трясущиеся пальцы машинально нащупали верхнюю пуговицу мужской рубашки, принимаясь расстёгивать одну за другой. Справиться с чем было катастрофически тяжело из-за затуманенности мыслей, и Александр Викторович без слов понял мои намерения и бессовестно украл их.

Я ощутила приятный холодок в области декольте, когда края блузки едва не с треском разлетелись в стороны. Мужские пальцы согревшимися подушечками скользнули ниже, адски сладко проводя ровную линию по ложбинке, по ходу расстёгивая все больше и больше пуговичек. Губы ускорились, вернувшись к моему лицу, снова начали сминать мои, прикусывая и прорываясь языком глубже, я обхватила руками крепкую шею, охотно отвечая на настойчивые, страстные ласки, и вздрогнула, когда чужая ладонь легла на дрожащий живот, выискивая замочек юбки.

Блаженство ли это или смятение ударило в голову? Я и подумать не могла, что бы было, если бы я увидела нас со стороны. Оба задыхающиеся, пыхтящие от нехватки кислорода друг другу в губы. Красные до ужаса, резкие по отношению друг к другу, будто это последние минуты наших жизней, которыми стоит насладиться сполна.

В высшем учебном заведении на кафедре биохимии в личном кабинете преподавателя, куда в любой момент времени может кто-нибудь постучаться. А я сижу на его столе с раздвинутыми в разные стороны ногами, тяну мужское тело ближе к себе, вынуждая сталкиваться каменным пахом с моим. Тяжело дышу, едва не срываясь на стоны, от мучительно приятных ощущений в теле, от ласк и удовольствия, которые мне дарит Александр Викторович.

Мой преподаватель, раздевающий меня прямо здесь, прямо сейчас, пока я схожу с ума от наслаждения, желая большего и напрочь не думая о том, что на самом деле происходит. Думая, что так можно, если очень хочется.

Хочется безумно до потери пульса практически, до первого стона, рука молниеносно скользит по заметному через ткань рубашки прессу, добираясь до ремня брюк, в ответ на что до слуха доносится глухой рык из чужой груди. Выпрямляю затёкшую спину, позволяя преподавателю вернуть предельное внимание исследованию шеи, и, сама того не понимая, сую руку в карман.

Сама не понимаю, как нахожу на самом дне металлический ключ, как выдергиваю руку обратно и молниеносно спрыгиваю со стола, отталкивая отрешённого от реальности мужчину от себя. Не понимаю, как оказываюсь возле двери и бешено дрожащими от перевозбуждения руками вставляю ключ в замок, крутя до хруста в железных лабиринтах двери.

Слышу за спиной такой же непонимающий голос, но слова разобрать могу. Не хочу!

Голова, как в тумане, случившееся только что отпечатывается на лбу ярко-красным клеймом, глася о том, что я полная идиотка. Во всем абсолютно! Вылетев из кабинета, даже не оглядываюсь назад и бегу просто вперед, на ходу застегивая пуговицы блузки, и с ошарашенными до невозможности глазами ладонями трогаю влажную, покрытую мурашками шею.

Ему не идет быть сукой, потому что этот статус влечет за собой неправильные последствия с моей стороны.