Другая Андреа

Интервью с Кими Антонелли, пилотом «Мерседес» Формулы-1

Автор: Рия Мехра | Эксклюзив Motorsport

Кими Антонелли не был большим любителем интервью. Вообще-то нет.

Восходящая звезда «Мерседеса» прославилась не только своей бешеной скоростью, но и абсолютным отказом кормить цирк СМИ. Послегоночные интервью минимальны, отрепетированы, часто приправлены сарказмом. Его штрафовали за исполнение защищённых авторским правом песен на радио, неприличные жесты в камеру и как-то раз он вовсе проигнорировал пресс-обязанности после восьмого места в качестве новичка — потому что, по его словам, «мне нужно кое с кем увидеться».

Но сегодня, в тихом уголке гостеприимства «Мерседеса», Кими Антонелли сидит напротив меня, худи расстёгнуто наполовину, кепка низко надвинута на глаза. Он согласился на это при одном условии:

— Никаких дурацких вопросов. Никакого притворства. Спросишь — отвечу. Только не искажай.

Вызов принят.

Вопрос: Начнём напрямую. Нравится ли тебе Андреа Белини?

Кими даже не моргнул.

На самом деле, он вообще не пошевелился. Просто смотрел на меня три долгих секунды, будто ждал, отступлю ли я. Когда я не отступила, он фыркнул носом и пробормотал:

— Это глупый вопрос.

Но не потому, что он неуместен.

— Нравится ли мне Энди? — повторил он медленнее. — Она мой инженер. Конечно, нравится. Она — единственная причина, по которой я финишировал в половине гонок этого сезона с исправной машиной под собой.

Он вращает запястьем, но затем продолжает: — Но если ты спрашиваешь, нравится ли она мне... в таком смысле... — Его голос затихает, затем он фыркает. — Это не твоё дело.

Но как только я собираюсь двигаться дальше, он добавляет:

— Она лезет мне под кожу. Никто не разговаривает со мной так, как она. Бывает, середина гонки, я ору про недостаточную поворачиваемость, а она такая: «Тогда исправь и гони, гений». Будто ей всё равно, что я один из самых быстрых гонщиков в пелотоне.

Кими наконец поднимает взгляд, лицо нечитаемо.

— И самое безумное... я её слушаю.

Он качает головой, уголок рта дёргается.

— Так что да. Полагаю, она мне нравится. Больше, чем следовало бы.

Вопрос: Ты был знаком с Андреа годами — ещё со школы. Но теперь вы кажетесь ближе друг другу. Думаешь, другие люди могут с ней сравниться?

Выражение лица Кими застывает.

Впервые за интервью он не моргает. Челюсть напрягается — не от гнева, а в размышлении. Такое видишь прямо перед погасанием огней. Он откидывается на спинку, уставившись в потолок на несколько долгих, тихих секунд, прежде чем ответить.

— Странно, правда? — наконец произносит он, отрывисто. — Меня тоже зовут Андреа. Её полное имя — Андреа. Шутка пишется сама собой.

Его пальцы сжимают банку в руке.

— Но имя не значит, что мы одинаковы. Или что одна заменила другую.

Он медленно выдыхает, словно выбирает каждое слово скальпелем.

— Андреа... она была моим началом. Мы встретились в школе, как ты и сказала. Я был молод, безрассуден, сплошной потенциал без направления.

Ещё одна пауза. На этот раз тяжелее.

— Но она верила в меня. Дело не только в победах в гонках или правильных словах, когда камеры выключены. Дело в том, кто остаётся, когда всё остальное рушится.

Он медленно, задумчиво вертит банку в руке.

— Другие... они не знали, что делать, когда стали появляться трещины.

И затем, ещё тише:

— Они не знали, как остаться, когда я перестал быть понятным.

— А Энди?

Кими тяжело выдыхает, почти смеётся, но не потому что это смешно. Потому что это слишком реально.

— Энди не убежала. В этом разница. Она пришла, когда та версия меня, которая всем нравится, начала тускнеть. Она слышала, как я ору по радио. Видела меня в худшем виде. Давала сдачи жёстче.

Его губы слегка дёргаются.

— Она меня приструнивает. Говорит, когда я веду себя как засранец. Чинит то, о чём я даже не подозревал, что оно сломано. Она — хаос в худи и с гарнитурой.

Он поднимает взгляд. Прямо. Твёрдо.

— Они не могут с ней сравниться. Не способны. Другие любили Кими. Эта же видит настоящего Кими.

Последняя фраза повисает в воздухе — сдержанная, весомая.

Вопрос: Кто для тебя Энди сейчас, на этом этапе сезона?

На этот раз тишина долгая.

Кими проводит большим пальцем под полем кепки и не отвечает сразу. Когда он наконец говорит, его голос тише, чем прежде.

— Она тот, кого я ищу, когда что-то идёт не так.

Голос его низок, но искренен.

— Я разобьюсь. Вылечу с трассы. Обосру квалификацию. И первый, чей голос я захочу услышать, — не мой тренер. Не Тото. Её.

Он теребит шов на перчатке.

— Она не подбирает слова. Не сюсюкает. Но она... видит меня. Не просто как гонщика. Она видит меня, когда я зол, когда говорю что-то неуместное или когда не говорю вообще ничего.

Ещё пауза.

— Она мой якорь. Неважно, выиграю я или приеду последним. Голос в моём ухе остаётся прежним.

Он замолкает и добавляет ещё тише:

— И иногда я забываю, что она всего лишь стажёр.

Вопрос: Если она уйдёт из «Мерседеса» после стажировки, как это на тебя повлияет?

Его выражение темнеет. Слегка, но заметно — словно проползла туча.

— Не хочу об этом думать.

Он вытягивает шею, челюсти сжаты.

— Все рано или поздно уходят. Команды меняются. Люди переезжают. Но Энди — другая. Она выстроила этот ритм со мной. Она знает, как я дышу, когда нервничаю. Знает, когда я притворяюсь уверенным. Она даже знает, когда мне нужна шутка посреди гонки, чтобы не слететь с катушек.

Его руки тревожно барабанят по подлокотнику.

— Такого человека просто так не заменишь. Нельзя воткнуть новый голос и ждать, что я буду доверять ему так же.

И затем, ещё тише:

— Если она уйдёт, я буду гоняться. Всегда буду. Но это будет не то.

Вопрос: Каким был твой самый «человеческий» момент в последнее время? Тот, где ты был не просто Кими-гонщиком?

Он замолкает.

Не та пауза, что предназначена для ухода от вопроса, а та, что взвешивает что-то сначала. Будто он достаёт воспоминание, которое редко видит свет.

Кими наконец выдыхает, тихо и задумчиво.

— Это было не на подиуме. Даже не во время гоночного уик-энда, вообще-то.

Он слегка меняет положение в кресле.

— Это было в Италии. Межсезонье. Я вернулся на родину — все остальные тоже разлетелись по домам. Я сказал команде, что мне нужен воздух. На самом деле, я просто... не хотел какое-то время быть кем бы то ни было.

Он бросает взгляд на свои руки.

— Есть такая маленькая паста-лавка в задворках Италии. Нашёл её случайно. Никому там не было дела, кто я. Не просили автографов или фото. Я сидел один у стойки, рядом с каким-то парнем, смотревшим бейсбол на телефоне.

Он тихо смеётся — не от веселья, а искренне.

— Впервые за месяцы от меня ничего не ждали. Я не был Кими — будущим «Мерседеса». Я не был Антонелли-вундеркиндом. Я был просто парнем в худи, жрущим пасту и слушающим, как какой-то старик рассказывает о ценах на рыбу.

Он пожимает плечами, голос теперь мягче.

— Забавно. У меня были чемпионства на кону, я разбивался на трёхстах километрах в час, переживал медийные штормы — но та ночь? Это был один из тех редких моментов, когда я чувствовал себя... человеком. Настоящим. Будто я существовал, не заслуживая этого.

Его взгляд поднимается, твёрдый, но тихий.

— Странно, правда? Самым человечным ты чувствуешь себя, когда за тобой никто не наблюдает.

Вопрос: Последний вопрос. Что бы ты сказал тому, кто важен для тебя и, возможно, читает это интервью прямо сейчас?

Кими не моргает. Не тянет время.

Он просто отвечает.

— Не уходи.

И затем:

— Ты думаешь, что не создан для этого мира. Думаешь, что тебя можно заменить. Что ты слишком мягкий, или слишком эмоциональный, или слишком упрямый, или слишком громкий, или недостаточно громкий.

— Никто за шлемом не заставлял меня чувствовать себя более человечным, чем ты.

Он наклоняется вперёд, глаза серьёзные.

— Так что да. Останься. Не только потому, что я хочу, чтобы ты была рядом. Не только потому, что кто-то тебе так сказал.

— А потому что я лучше, быстрее, острее, смелее, когда ты со мной. Всегда.