Другая Андреа

Интервью с Андреа Белини, гоночным инженером «Мерседеса»
Автор: Рия Мехра | Эксклюзив Motorsport

Когда вы думаете о героях Формулы-1, ваши мысли могут обратиться к чемпионам среди пилотов, знаковым обгонам или пит-стопам, решённым за доли секунды, которые определяют историю. Но иногда герой — это голос, которого вы никогда не видите: спокойствие посреди хаоса, разум, стоящий за магией.

Андреа Белини, 19 лет, — не просто самый молодой гоночный инженер «Мерседеса»; она ещё и одна из самых обсуждаемых фигур в паддоке в этом сезоне. По мере того как её стажировка приближается к кульминации, мы пообщались с загадочной фигурой в гарнитуре, чтобы поговорить о нервах, шуме и пилоте, с которым она связана весь год: Кими Антонелли.

Вопрос: Вы были гоночным инженером «Мерседеса» весь этот сезон, будучи прикреплённой к Кими Антонелли. Давайте начнём с очевидного. Кто для вас Кими?

Энди впервые за интервью делает паузу.

Она молчит — не от дискомфорта, а скорее обдумывая. Такой же она бывает и в боксе: вдумчивой, взвешенной. Но пауза затягивается настолько, что я начинаю думать, не откажется ли она отвечать.

А затем она отвечает.

— Он... Кими. Он для меня больше чем пилот, которого я поддерживаю. Больше чем работа. Он — причина, по которой я осталась. Причина, по которой я не ушла, когда всё стало сложно.

Ещё одна пауза.

— Кими — это... он как ходячее противоречие. Он уверен в себе, даже игрив, но не показным образом. Скорее, это похоже на... он знает, на что способен, и не утруждает себя притворством в остальном. Но под всем этим скрывается своего рода хрупкость. Не слабость. Никогда слабость. Просто... человечность. Необработанная.

Энди на секунду отводит взгляд, моргая, будто старается не сказать слишком много.

— Он доверяет мне больше, чем, думаю, кто-либо когда-либо доверял. Это что-то значит. Это остаётся с тобой.

Вопрос: Вы всегда хотели быть гоночным инженером? Формула-1 всегда была целью?

Энди криво ухмыляется.

— Вовсе нет. Я была обычной школьницей с зависимостью от кофеина и гиперфиксацией на наборах данных. Я думала, что окажусь в больнице из-за своих родителей. Ф-1 была как... фантазия. Слишком грандиозная. Слишком блестящая.

Она закидывает непослушную прядь волос за ухо.

— Но потом я поступила в инженерную школу. Занималась симуляциями, телеметрией, координацией работы на пит-воле. Один человек сказал мне, что из меня выйдет отличный гоночный инженер, и после этого во мне что-то щёлкнуло. Я захотела быть спокойным голосом в шторме. Тем, кто не паникует, когда гонщик мирового класса говорит: «Я теряю мощность, задняя ось не держит, почини сейчас же».

Вопрос: Итак... быть гоночным инженером — это то, чего вы ожидали?

Энди смеётся. По-настоящему. Впервые за всё интервью — полный смех.

— Боже, нет. Это как быть спасателем, терапевтом, техподдержкой и GPS-навигатором одновременно. Но с такими ставками, когда твои ошибки транслируются на миллионы. Каждая секунда имеет значение. Каждое решение либо стоит очков, либо приносит их. А самое худшее? Большая часть твоей лучшей работы остаётся незамеченной — потому что если она не идеальна, ты слышишь только о том, что пошло не так.

Она снова замолкает, но в уголках её губ играет маленькая, тёплая улыбка.

— И всё же... я обожаю это. Люблю давление. Тишину перед погасанием огней. То, как сводит живот, когда ты даёшь команду на андеркат. Момент, когда пилот пересекает линию и ты слышишь, как его голос смягчается, будто во всём мире остались только вы двое.

Вопрос: Все говорят о том, насколько вы точны и техничны. Но что насчёт эмоциональной стороны работы? Каково это... быть тем человеком, на которого пилот опирается после аварии или неудачного уик-энда?

Энди медленно выдыхает через нос.

— Это тяжело. Очень тяжело.

Она на мгновение смотрит на свои руки, прежде чем сложить их на коленях.

— Ты учишься быть техничным. Логичным. Холодным как лёд, верно? Но никто не учит тебя человеческой части. Моменту, когда твой пилот сходит с трассы, и ты слышишь ту полусекунду паники в его голосе. Или хуже — тишину, что следует за ней.

Её взгляд слегка мерцает.

— Кими разбился несколько недель назад на мокрой трассе. Это было несерьёзно, но когда он вернулся, он не проронил ни слова. Просто сидел в комбинезоне, мокрый, опустив голову. Я не знала, говорить ли мне что-то или дать ему посидеть. Но что-то внутри подсказало — это не проблема данных. Это про страх. Про сомнение.

Она снова делает паузу, и на этот раз её голос становится тише.

— Поэтому я его... подбодрила. Вот и всё. Никакой речи. Просто мы, серьёзный разговор и что-то холодное, чтобы напомнить ему, что мир не рушится. И думаю, это нужно было ему больше, чем телеметрия.

Вопрос: Что самое сложное в пребывании в этом мире — особенно для того, кто технически всё ещё стажёр?

— Осознание, что второго шанса не будет. Не по-настоящему.

Голос Энди ровный, но тяжесть, стоящая за её словами, ощутима.

— Стоит допустить один промах, пережить один плохой уик-энд — и начинаются перешёптывания. «Она слишком молода». «Она эмоциональна». «Её взяли для квоты». Неважно, сколько часов ты отработал или сколько раз твои данные спасали гоночную стратегию. Ты хорош настолько, насколько хороша твоя последняя гонка.

Она слегка откидывается назад, почти рефлекторно, будто устала от груза ожиданий на своих плечах.

— А быть женщиной в этом паддоке? Ты всегда либо «слишком», либо «недостаточно». Слишьком напориста — и ты властная. Слишьком сдержанна — и ты пассивная. Меня называли и тем, и другим в одни и те же выходные.

Но её тон слегка поднимается.

— Меня также называли незаменимой. Те, чьё мнение важно. И это главное.

Вопрос: Ваша стажировка скоро заканчивается. Что дальше? Есть официальные планы после сезона?

Энди снова отводит взгляд. На этот раз это не уход от вопроса, а скорее будто вопрос затрагивает то, чего она избегала.

— Не знаю. Мне поступали предложения. От других команд. Я ещё ни на что не дала согласия.

Она барабанит пальцами по подлокотнику кресла, бессознательная привычка.

— Я люблю эту команду. Люблю тому, чему научилась здесь. Но я также теряла сон из-за этой работы. Плакала в ванной отеля перед гонкой. Засиживалась до трёх ночи, отлаживая глюк телеметрии, которого никто больше не заметил.

Лёгкая улыбка касается её губ.

— Но я повторила бы это снова. Я просто... хочу быть уверена, что делаю это по правильным причинам.

Вопрос: Вы хотите остаться в «Мерседесе»? И, более того, — хотите ли вы остаться с Кими?

На этот раз колебаний нет.

— Да.

Только это.

Но она наклоняется вперёд и добавляет:

— Не потому что это легко. Не потому что это безопасно. А потому что я думаю, мы строим здесь что-то. Он доверяет мне. И я всё ещё учусь понимать, сколько значит это доверие. У нас были ссоры. Мелкие. Дни, когда я сомневалась в себе. Но через всё это он ни разу не попросил заменить меня. Никогда не выражал сомнений в моих способностях вслух.

Она замолкает на мгновение.

— Такая преданность? От неё просто так не уходят.

Вопрос: Последний вопрос. Что бы вы сказали той версии себя, которая почти не взялась за эту стажировку?

Энди откидывается назад, глядя в потолок, будто слова парят там.

— Я бы сказала: «Тебе будет часто казаться, что ты самозванка. Ты будешь сомневаться в каждом своём шаге. Ты будешь ошибаться. Но ты также будешь расти».

— Ты встретишь гонщика, который говорит так, будто у него впереди целая вечность, а ездит как буря, и ты обнаружишь, что любишь быть голосом в его ухе больше, чем когда-либо ожидала».

С губ её срывается тихий смешок.

— И однажды, когда машина разобьётся, или настройки подведут, и всё будет казаться рушащимся — ты поймёшь, что твоё место здесь. Даже в тишине. Особенно в тишине.