Камни
Утро ворвалось в комнату сквозь щели жалюзи полосами тусклого света. Хан лежал на спине, вглядываясь в трещину на потолке, напоминавшую карту неизведанных земель. Каждая её извилина повторяла маршруты его мыслей — запутанные, оборванные, ведущие в тупики. Запах плесени из угла смешивался с ароматом апельсинового освежителя, создавая странный коктейль, от которого першило в горле.
— Опять не спал? — Сынмин швырнул в него свернутыми носками, точно попадая в солнечное сплетение. — Твои круги под глазами могли бы выиграть конкурс готического макияжа.
Джисон приподнялся на локте, наблюдая, как друг расставляет на полке коллекцию минералов. Аметисты и халцедоны ловили солнечные лучи, отбрасывая на стену радужные блики. Это было их давним ритуалом — каждое утро Сынмин перебирал камни, как будто заряжая их своей методичной энергией.
— Ты когда-нибудь замечал, — Джисон сел, обхватив колени, — что тишина после кошмара громче любого крика?
Сынмин замер с куском кварца в руке. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрогнули, оставляя на кристалле отпечатки влаги.
— Вчера... — он повернулся, и Хан впервые заметил, как постарел его друг за эти месяцы. Морщинки у глаз углубились, будто кто-то процарапал их иглой. — Когда ты закричал, я подумал... — он резко оборвал себя, поставив камень на место с таким звоном, что вздрогнул даже спящий Феликс.
Дверь распахнулась, впустив вихрь осеннего воздуха и Гу Ён. Она несла три стакана кофе, балансируя на краю пластикового подноса.
— Ваш похоронный кортеж готов, — бросила она, ставя напитки на стол. Кофе расплескался, рисуя на дереве коричневые кляксы. — Полиция снова вызывает Сынмина. Кажется, нашли что-то в его шкафчике.
Ледяная игла пронзила Джисона. Он наблюдал, как Сынмин медленно поднимается, поправляя очки знакомым жестом — средний палец упирается в переносицу, будто пытаясь вдавить обратно вырвавшиеся мысли.
— Это ошибка, — прошептал Сынмин, но его ноги уже двигались к двери, подчиняясь чужой воле. — Я же... мы же всегда вместе...
Девушка схватила его за рукав, оставляя на белой ткани следы от туши.
— Возьми адвоката. Не говори ничего лишнего. Помни про...
— Про что? — Сынмин резко обернулся. Его смех прозвучал как треск ломающегося стекла. — Что я могу сказать? Что каждую ночь проверяю, дышит ли Сонни? Что собираю улики против Минхо, потому что боюсь потерять единственного человека, который... — он резко оборвал себя, вырвав руку.
Дверь захлопнулась. В тишине комнаты отчетливо зазвучало тиканье часов, подаренных Сынмину на совершеннолетие. Джисон поднял дрожащие пальцы к губам, вдруг осознав, что за все время, проведённое бок о бок, так и не спросил, почему друг коллекционирует камни.
****Стеклянный медведь Сынмина разбился в тот же вечер. Джисон наблюдал, как осколки хрусталя рассыпались по полу в медленном танце, отражая мигающий свет полицейских машин за окном. Каждая грань кристалла ловила отсветы синих мигалок, превращая комнату в подобие диссонирующего калейдоскопа.
— Это был подарок отца, — пробормотал Сынмин, стоя на коленях среди осколков. Его пальцы дрожали, пытаясь собрать осколки в ладонь. — Последний перед...
Он резко вдохнул, втягивая обратно недоговоренность. Джисон присел рядом, ощущая холод линолеума сквозь джинсы. Где-то за спиной Феликс нервно перебирал струны гитары, извлекая обрывочные аккорды, будто пытался собрать саундтрек для этого абсурда.
— Перед тем как он ушел? — осторожно спросил Джисон, подбирая треугольный осколок с гравировкой "2012".
Сынмин кивнул, сжимая в кулаке осколки до появления алых росыпей на ладони.
— Он говорил, кристаллы — это застывшее время. — Голос друга звучал механически, будто воспроизводил давно заученную пластинку. — Что коллекционируя их, я собираю осколки вечности. Глупость, да?
Джисон наблюдал, как капля крови падает на осколок, растекаясь по граням причудливым узором. Внезапно вспомнил, как несколько месяцев назад Сынмин принес первый аметист — фиолетовый камень с трещиной, напоминающей молнию. "Это наша дружба", — тогда пошутил он. Теперь трещина казалась зловещим предзнаменованием.
— Почему ты никогда не рассказывал? — Джисон поймал его взгляд, замечая впервые желтые прожилки в карих глазах друга.
Сынмин усмехнулся, вытирая ладонь о рубашку. Красные полосы на белой ткани напомнили Джисону фото Лим Суа из полицейского отчета.
— Ты же не рассказываешь, почему перестал писать стихи после случая с Ёнсой. — Его пальцы снова задвигались, переставляя баночки с минералами на полке. Халцедон, кварц, обсидиан — ритуальный танец порядка среди хаоса. — Мы все храним свои скелеты в разных шкафах. Только иногда... — он резко дернул рукой, и яшма с грохотом упала за тумбочку, — ...дверцы распахиваются сами.
Феликс ударил по струнам резким диссонансом.
— Прекратите. Вы говорите, как персонажи дешевого психологического триллера. — Он встал, его тень на стене вытянулась до потолка, превратившись в гротескную карикатуру. — Нас допрашивают не потому, что мы преступники, а потому что мы последние, кто еще не сбежал из этого проклятого университета.
Джисон потрогал шрам внутренней стороне запястья — след от ожога кофе, который Минхо неловко пролил однажды. "Это будет нашим тайным знаком", — тогда пошутил он, перевязывая рану своим шарфом. Теперь шарф лежал на дне ящика, пропахший мятой и ложью.
— Феликс прав, — Хан поднялся, ощущая, как суставы скрипят от напряжения. — Нам нужно...
Стук в дверь прервал его. Трое замерли, словно персонажи картины, в которой внезапно ожил фон. Секунда, другая — новый стук, настойчивый и ритмичный, как морзянка.
— Открывайте. Знаю, вы там. — Голос Минхо прозвучал сквозь дерево, искаженный до неузнаваемости. — Джисон, пожалуйста.
Феликс двинулся к двери, но Сынмин перехватил его руку.
— Не надо. Пусть висит на своей веревочке. — Его пальцы впились в рукав Феликса, оставляя морщины на ткани. — Ты же помнишь, что нашли в его шкафчике.
Хан почувствовал, как желудок сжимается в тугой узел. Красные шнурки, окровавленный перочинный нож, фотография Лим Суа с выколотыми глазами — слухи ползли по университету быстрее, чем полиция успевала их опровергать.
— Он не... — начал Джисон, но голос предательски дрогнул.
— А ты уверен? — Сынмин повернулся к нему, и в его глазах Джисон увидел незнакомца. — Помнишь ночь, когда Ёнсу нашли? Где был твой мальчик? "Гулял", да? А что, если...
Дверь вдруг распахнулась с грохотом. Минхо стоял на пороге, его черные кудри слипались от дождя, пальцы оставляли мокрые следы на косяке. В глазах бушевала буря, которую не могли скрыть даже опущенные ресницы.
— Если я убийца, — его голос звучал хрипло, будто пропущенный через терновник, — то почему ты до сих пор жив, Сынмин?
Воздух сгустился, как сироп. Феликс бесшумно отошел к окну, его пальцы нервно барабанили по подоконнику. Джисон почувствовал, как запах мокрой шерсти от куртки Минхо смешивается с ароматом освежителя, создавая тошнотворный коктейль.
— Потому что ты... — начал Сынмин, но Минхо резко шагнул вперед.
— Потому что если бы я хотел кого-то уничтожить, — он приблизил лицо к Сынмину, их лбы почти соприкоснулись, — я начал бы с того, кто копается в моих вещах. Кто подбрасывает улики. Кто шепчет Хану, что я монстр.
Джисон ухватился за спинку кресла, чтобы не упасть. В ушах зазвучал навязчивый ритм — красные-шнурки-красные-шнурки. Он вспомнил, как неделю назад нашел в своей куртке записку: "Твои стихи пахнут смертью. Это совпадение?" Почерк Сынмина.
— Ты... — Джисон повернулся к другу, ощущая предательское жжение в глазах. — Зачем?
Сынмин отступил к полке с минералами, его пальцы схватились за обсидиановую пирамидку. Черный камень блестел, как слеза.
— Чтобы защитить тебя. — Его голос сорвался на шепот. — Ты не видел, каким он стал после того случая... После того как вы...
Минхо резко рассмеялся. Звук был похож на треск ломающегося стекла.
— После того как мы поцеловались? — Он повернулся к Джисону, и в его взгляде смешались боль и ярость. — Да, я стал другим. Потому что понял, что любовь — это не стихи при луне. Это... — он схватил руку Джисона, прижимая её к своей груди, где сердце билось как пойманная птица, — ...это когда готов отдать всего себя, даже если тебя при этом растопчут.
Джисон попытался вырваться, но пальцы Минхо впились в его запястье с силой отчаяния.
— Я не просил этой защиты, — прошептал Джисон, чувствуя, как слезы скатываются по щекам. — Ты сделал меня соучастником своей... своей...
— Истины? — Минхо отпустил его руку, и Джисон рухнул на кровать, как марионетка с перерезанными нитями. — Ты сам выбрал бежать. Собирать осколки вместо того, чтобы принять целое.
Феликс вдруг ударил по струнам, заставив всех вздрогнуть. Звук гитары прокатился по комнате, как гром среди внезапной тишины.
— Вы оба идиоты, — произнес он, его пальцы блуждали по грифу, извлекая минорные аккорды. — Танцуете вокруг правды, как мотыльки вокруг огня. — Он ткнул медиатором в сторону Сынмина. — Ты копишь камни вместо того, чтобы говорить. — Затем повернулся к Минхо: — А ты превратил любовь в театр абсурда. — Наконец взгляд упал на Джисона: — А ты... ты пишешь стихи в голове, которые никогда не выйдут на бумагу. Боишься, что слова обожгут?
Джисон сжал кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Он вспомнил тетрадь, спрятанную под матрасом — страницы, испещренные признаниями, которые он боялся произнести вслух. Строчки о том, как губы Минхо напоминают лепестки магнолий, обугленные по краям. О том, как его смех звучит как колокольчик с трещиной.
— Может, хватит? — Сынмин неожиданно швырнул обсидиан в стену. Камень оставил вмятину в гипсокартоне. — Мы все знаем, что завтра могут найти ещё одно тело. Может, моё. Или твоё. — Он указал на Минхо. — И эта игра в кошки-мышки...
Громкий стук в дверь заставил всех вздрогнуть. На этот раз официальный, металлический — ритм власти. Голос за дверью прозвучал как холодное лезвие:
— Хан Джисон? Вам необходимо пройти на повторный допрос.
Джисон поднялся, поправляя мятую рубашку. Его отражение в зеркале показалось чужим — бледное лицо, глаза, окруженные фиолетовыми тенями, губы, искусанные до крови. Он поймал взгляд Минхо и увидел в нём то, что боялся признать — отражение собственного страха, смешанного с неистребимой тягой.
— Джисон... — Минхо протянул руку, но Сынмин резко встал между ними.
— Я пойду с тобой, и точка.— сказал он, хватая куртку.
Джисон кивнул, ощущая ком в горле. Те дни, когда их дружба казалась нерушимой, теперь выглядели как старые фотографии, выцветшие по краям. Он бросил последний взгляд на Минхо, стоявшего в дверном проеме — мокрый, дрожащий, с глазами затравленного зверя.
— Мы... поговорим позже, — пробормотал Джисон, следуя за Сынмином в коридор.
Ответом ему был лишь скрип двери, закрывающейся с финальным щелчком. На стене напротив кто-то нарисовал баллончиком кривую стрелу, указывающую вниз, к выходу. Джисон последовал за Сынмином, пытаясь не замечать, как его тень на стене дрожит, будто пытается вырваться и убежать обратно.
****
Допрос затянулся до глубокой ночи. Возвращаясь в общежитие, Джисон чувствовал, как мысли путаются, как клубок разноцветных ниток, которые тянет невидимая кошка. Сынмин шел рядом, перебирая четки из тигрового глаза — новый фетиш, появившийся после ареста отца.
— Они спрашивали о Минхо, — неожиданно произнес Сынмин, ломая тишину. Его пальцы сжимали четки так, будто пытались выдавить из камней правду. — О том, видел ли я его в ночь убийства Лим Суа.
Джисон остановился, прислонившись к кирпичной стене. Запах сырости и старой штукатурки ударил в нос, вызывая чихание.
— И что ты ответил?
Сынмин улыбнулся криво, его лицо в свете уличного фонаря напоминало театральную маску.
— Что видел. Возле твоего окна. С телефоном в руках.
Джисон ощутил холодок вдоль позвоночника. Он вспомнил тот вечер — зеленый чай с жасмином, смех Феликса над анекдотом про танцующих пингвинов, как Сынмин ковырялся в сахаре, выстраивая кристаллы в геометрические фигуры. И полное отсутствие Минхо.
— Ты лгал ради него? — спросил Джисон, чувствуя, как грань между правдой и вымыслом начинает таять.
Сынмин рассмеялся, звук эхом отразился от глухих стен университетского корпуса.
— Ради тебя. — Он ткнул пальцем в грудь Джисона. — Чтобы у тебя было алиби. Чтобы ты не...
Он резко оборвал себя, заметив движение впереди. У входа в их корпус маячила фигура в черном плаще. Капюшон скрывал лицо, но походка... Джисон узнал бы эту легкую, почти танцующую поступь где угодно.
— Минхо, — выдохнул он, но Сынмин схватил его за локоть.
— Не подходи. — Его пальцы впились в плоть как клещи. — Смотри.
Незнакомец поднял руку, и в свете фонаря блеснуло лезвие. Нож описал в воздухе причудливую дугу, оставляя после себя серебристый след. Затем фигура резко развернулась и исчезла за углом.
— Красные шнурки, — прошептал Сынмин. — Видел? На ботинках.
Джисон почувствовал, как мир наклоняется под странным углом. Земля ушла из-под ног, и он схватился за Сынмина, чтобы не упасть. В ушах зазвенело, смешиваясь с далеким эхом полицейских сирен. Последнее, что он запомнил перед тем, как тьма поглотила сознание — запах мяты и табака, обволакивающий его, как погребальная вуаль.
****
Очнулся он в своей комнате. Свет настольной лампы выхватывал из темноты знакомые очертания: трещину на потолке, гитару Феликса в углу, коллекцию минералов Сынмина... И Минхо. Сидящего на краю кровати с мокрым полотенцем в руках.
— Не вставай, — мягко сказал он, прижимая ладонь ко лбу Джисона. — У тебя температура.Джисон попытался отстраниться, но тело не слушалось. Каждая мышца горела, как после марафона.
— Ты... там был? — прошептал он, вглядываясь в тени под глазами Минхо. — С ножом...
Минхо усмехнулся, его пальцы нежно поправили одеяло. Джисон вспомнил, как те же пальцы месяц назад поправляли прядь его волос после поцелуя. Тогда они дрожали.
— Если бы это был я, — он наклонился так близко, что губы почти коснулись уха Джисона, — ты бы уже не дышал.
Джисон замер. Запах мяты смешался с чем-то новым — горьким, лекарственным. Он внезапно понял, что это запах страха. Не своего — Минхо. Его руки дрожали, когда он поправлял подушку.
— Почему ты... — Джисон начал, но Минхо приложил палец к его губам.
— Потому что когда все отвернулись, — его голос сорвался на хриплый шепот, — ты остался единственным, кто еще может увидеть во мне человека. Даже если я сам давно перестал им быть.
За окном завыл ветер, забрасывая стекло лепестками мертвых цветов. Джисон наблюдал, как тень Минхо на стене превращается в нечто бесформенное, многорукое. Его собственное дыхание сплелось с дыханием Минхо, создавая странный ритм — вальс двух сердец, бьющихся вразнобой.
— Я хочу... — Джисон сглотнул, чувствуя, как слова обжигают горло, — ...хочу тебя ненавидеть. Это было бы проще.
Минхо медленно провел пальцем по его щеке, оставляя за собой след из мурашек.
— Ненависть — это любовь, которая боится собственного отражения, — прошептал он. Его губы коснулись лба Джисона — легкое прикосновение, как падение осеннего листа. — Спи. Завтра... Завтра все будет иначе.
Когда дверь закрылась за ним, Джисон потянулся к тумбочке. В ящике, под стопкой конспектов, лежала тетрадь со стихами. Он открыл её на случайной странице, и строчки бросились в глаза, как хищные звери:
"Мы — часы с разбитым стеклом,
Стрелки впиваются в плоть,
Каждый тик — рана,
Каждый такт — признание.
Любить тебя — значит
Считать секунды до конца..."
За окном мелькнула тень в черном плаще. Джисон прижал тетрадь к груди, чувствуя, как слова пульсируют сквозь бумагу, как второе сердце. Где-то вдалеке завыла сирена, но он уже не мог отличить сон от яви. Границы реальности растаяли, оставив его наедине с поэзией собственной погибели.